Мастер -класс "Как приготовить Ерундопель, или словарная работа на уроках литературы"

Методическая мастерская

Усовой Ольги Александровны,

учителя русского языка и литературы

Средней школы №16 Каменска-Уральского ГО.

Мастер- класс «как приготовить «Ерундопель»

или словарная работа на уроках литературы

Пояснительная записка

В мире, где на все вопросы может ответить умная колонка «Маруся», в мире информационно-коммуникационных технологий, всё чаще встречаются дети, не желающие читать книги, не понимающие произведения русской классической литературы. Причин, почему дети не читают, множество. Но одной из них является причина незнания лексики, которая встречается в произведениях писателей XIX и XX века. А точное понимание слов - необходимое условие правильного восприятия текста.

И перед педагогом встают задачи:

1. довести до сознания учащихся при изучении литературного произведения прямой и переносный смысл слов, обозначающих новые понятия,

2. ввести необходимые слова в активный словарь учащихся, чтобы ученик сознательно, уместно, правильно мог употреблять их как в устной, так и в письменной речи.

На уроках литературы словарная работа может занимать различное место. Объяснения незнакомых или недостаточно понятных слов и оборотов речи можно проводить в различные моменты работы с литературным текстом. Но словарная работа очень кропотливая и требует много усилий, поэтому ученики не любят ей заниматься. Отсюда проблемный вопрос. Как скрупулезную работу с лексическим материалом «превратить» в интересную учебную деятельность?

Методы и приёмы современных педагогических технологий помогают учителю кропотливой словарной работой не отбить желание у ученика учиться.

Цель мастер - класса – поделиться опытом работы с лексическим материалом на уроках литературы.

Задачи:

1) познакомить с формами словарной работы на уроках литературы;

2) показать алгоритм работы с лексическим материалом;

3) рассказать об игре в слова.

Участники – учителя и преподаватели всех дисциплин.

Учебно- методическое обеспечение:

1) компьютер с выходом в Интернет

2) проектор

3) Толковые словари

4) раздаточный материал: тексты произведений русских писателей, карточки, фломастеры

5) электронный конструктор, колбы, пластмассовая ложечка, в пластмассовой баночке пищевая сода, в бутылочке 9% уксус.

Продолжительность – 30 минут.

Сценарий мастер- класса

Приложение 1.

Антон Павлович Чехов «Хамелеон»

Через базарную площадь идёт полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина… На площади ни души… Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.

— Так ты кусаться, окаянная? — слышит вдруг Очумелов. — Ребята, не пущай её! Нынче не велено кусаться! Держи! А… а!

Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трёх ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстёгнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперёд, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа.

— Никак беспорядок, ваше благородие!.. — говорит городовой.

Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит он, стоит вышеписанный человек в расстёгнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!» да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнаёт золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновник скандала — белый борзой щенок с острой мордой и жёлтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.

— По какому это случаю тут? — спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу. — Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?

— Иду я, ваше благородие, никого не трогаю… — начинает Хрюкин, кашляя в кулак. — Насчёт дров с Митрий Митричем, — и вдруг эта подлая ни с того, ни с сего за палец… Вы меня извините, я человек, который работающий… Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят, потому — я этим пальцем, может, неделю не пошевельну… Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть… Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете…

— Гм!.. Хорошо… — говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. — Хорошо… Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, — обращается надзиратель к городовому, — узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она наверное бешеная… Чья это собака, спрашиваю?

— Это, кажись, генерала Жигалова! — кричит кто-то из толпы.

— Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождём… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к Хрюкину. — Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей!

— Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она — не будь дура и тяпни… Вздорный человек, ваше благородие!

— Врёшь кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врёт, а кто по совести, как перед богом… А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано… Нынче все равны… У меня у самого брат в жандармах… ежели хотите знать…

— Не рассуждать!

— Нет, это не генеральская… — глубокомысленно замечает городовой. — У генерала таких нет. У него всё больше легавые…

— Ты это верно знаешь?

— Верно, ваше благородие…

— Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта — чёрт знает что! Ни шерсти, ни вида… подлость одна только… И этакую собаку держать?!.. Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально — не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй… Нужно проучить! Пора…

— А может быть, и генеральская… — думает вслух городовой. — На морде у ней не написано… Намедни во дворе у него такую видел.

— Вестимо, генеральская! — говорит голос из толпы.

— Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит… Ты отведёшь её к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашёл и прислал… И скажи, чтобы её не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака — нежная тварь… А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..

— Повар генеральский идёт, его спросим… Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку… Ваша?

— Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!

— И спрашивать тут долго нечего, — говорит Очумелов. — Она бродячая! Нечего тут долго разговаривать… Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая… Истребить, вот и всё.

— Это не наша, — продолжает Прохор. — Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч…

— Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? — спрашивает Очумелов, и всё лицо его заливается улыбкой умиления.— Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?

— В гости…

— Ишь ты, господи… Соскучились по братце… А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад… Возьми её… Собачонка ничего себе… Шустрая такая… Цап этого за палец! Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь? Ррр… Рр… Сердится, шельма… цуцык этакий…

Прохор зовёт собаку и идёт с ней от дровяного склада… Толпа хохочет над Хрюкиным.

— Я ещё доберусь до тебя! — грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади.

Антон Павлович Чехов «Толстый и тонкий»

На вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедал на вокзале, и губы его, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флердоранжем. Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с длинным подбородком — его жена, и высокий гимназист с прищуренным глазом — его сын.

— Порфирий! — воскликнул толстый, увидев тонкого. — Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!

— Батюшки! — изумился тонкий. — Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?

Приятели троекратно облобызалисьи устремили друг на друга глаза, полные слез. Оба были приятно ошеломлены.

— Милый мой! — начал тонкий после лобызания. — Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и щеголь! Ах ты, господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь… Это вот моя жена, Луиза, урожденная Ванценбах…лютеранка… А это сын мой, Нафанаил, ученик третьего класса. Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!

Нафанаил немного подумал и снял шапку.

— В гимназии вместе учились! — продолжал тонкий. — Помнишь, как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом за то, что ты казенную книжку папироской прожег, а меня Эфиальтом за то, что я ябедничать любил. Хо-хо… Детьми были! Не бойся, Нафаня! Подойди к нему поближе… А это моя жена, урожденная Ванценбах… лютеранка.

Нафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.

— Ну, как живешь, друг? — спросил толстый, восторженно глядя на друга. — Служишь где? Дослужился?

— Служу, милый мой! Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею. Жалованье плохое… ну, да бог с ним! Жена уроки музыки дает, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведен столоначальникомпо тому же ведомству… Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось уже статский? А?

— Нет, милый мой, поднимай повыше, — сказал толстый. — Я уже до тайного дослужился… Две звезды имею.

Тонкий вдруг побледнел, окаменел, по скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры. Сам он съежился, сгорбился, сузился… Его чемоданы, узлы и картонки съежились, поморщились… Длинный подбородок жены стал еще длиннее; Нафанаил вытянулся во фрунт и застегнул все пуговки своего мундира…

— Я, ваше превосходительство… Очень приятно-с! Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие, вельможи-с! Хи-хи-с.

— Ну, полно! — поморщился толстый. — Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание!

— Помилуйте… Что вы-с… — захихикал тонкий, еще более съеживаясь. — Милостивое внимание вашего превосходительства… вроде как бы живительной влаги… Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил… жена Луиза, лютеранка, некоторым образом…

Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что тайного советника стошнило. Он отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку.

Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал, как китаец: «Хи-хи-хи». Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку. Все трое были приятно ошеломлены.

Тексты из материалов ФИПИ

Стадо телят и бычков втянулось на старую, заваленную деревьями про́секу. Бычки и телята, да и мы тоже, тащились медленно и устало, с трудом перебирались через сучковатый валежник.

В одном месте на просеку выдался небольшойбугорочек, сплошь затянутый бледнолистым доцветающимчерничником. Зелёные пупырышки будущих черничных ягод выпустили чуть заметные серыебылиночки-лепестки, и они как-то незаметно осыпались. Потом ягодка начнёт увеличиваться, багроветь, затем синеть и, наконец, сделается чёрной с седоватым налётом.

У черничного бугорка поднялся шум. Я поспешил к бугорку и увидел, как по нему с распущенными крыльями бегает кругами глухарка (охотники называют её капалухой).

– Гнездо! Гнездо! – кричали ребята.

Я стал озираться по сторонам, ощупывать глазами черничный бугор, но никакого гнезда не видел.

– Да вот же, вот! – показали ребятишки на зелёную корягу, возле которой я стоял.

Я глянул, и сердце моё забилось от испуга: чуть было не наступил на гнездо. Нет, оно не на бугорке было свито, а посреди просеки, под упруго выдавшимся из земли корнем. Обросшая мхом со всех сторон и сверху тоже, затянутая седыми космами, эта неприметная хатка была приоткрыта в сторону черничного бугорка. В хатке утеплённое мхом гнездо. В гнезде четыре рябоватых светло-коричневых яйца. Яйца чуть поменьше куриных. Я потрогал одно яйцо пальцем – оно было тёплое, почти горячее.

– Возьмём! – выдохнул мальчишка, стоявший рядом со мною.

– Зачем?

– Да так!

–А что будет с капалухой? Вы поглядите на неё!

Капалуха металась в стороне. Крылья у неё всё ещё разброшены, и она мела ими землю. На гнезде она сидела с распущенными крыльями, прикрывала своих будущих детей, сохраняя для них ценное тепло. Потому и закостенели от неподвижности крылья птицы. Она пыталась и не могла взлететь. Наконец взлетела на ветку ели, села над нашими головами. И тут мы увидели, что живот у неё голый вплоть до шейки и на голой, пупыристой груди часто-часто трепещет кожа. Это от испуга, гнева и бесстрашия билось птичье сердце.

– А пух-то она выщипала сама и яйца греет голым животом, чтобы каждую каплю своего тепла отдать зарождающимся птицам, – сказал подошедший учитель.

– Это как наша мама. Она всё нам отдаёт. Всё, каждую капельку... – грустно, по-взрослому сказал кто-то из ребят и, должно быть, застеснявшись этих нежных слов, произнесённых впервые в жизни, крикнул: «А ну, пошли стадо догонять!»

И все весело побежали от капалухиного гнезда. Капалуха сидела на сучке, вытянув вслед нам шею. Но глаза её уже не следили за нами. Они целились на гнездо, и, как только мы немного отошли, она плавно слетела с дерева, заползла в гнездо, распустила крылья и замерла.

Глаза её начали затягиваться дрёмной плёнкой, но вся она была настороже, вся напружинена. Сердце капалухи билось сильными толчками, наполняя теплом и жизнью четыре крупных яйца, из которых через неделю-две, а может, и через несколько дней появятся головастые глухарята.

И когда они вырастут, когда звонким зоревым апрельским утром уронят свою первую песню в большую и добрую тайгу, может быть, в песне этой будут слова, непонятные нам птичьи слова о матери, которая отдаёт детям всё, иной раз даже жизнь свою.

* Астафьев Виктор Петрович (1924–2001) – выдающийся русский советский прозаик.

Динка огляделась. Уютно белеющая в зеленихата вблизи оказалась старой, вросшей в землю, облупленной дождями и ветрами. Одной стороной хата стояла на краю обрыва, и кривая тропинка, сбегая вниз, приводила к заброшенному колодцу.

Яков сидел у раскрытого окна на низенькой скамеечке перед изрезанным сапожным ножом столиком и, склонившись, тачал сапоги. Иоська, размахивая руками, что-то весело рассказывал отцу, на щеке его вспрыгивала лукавая ямочка. Отец и сын сидели в единственной, но очень просторной комнате с огромной русской печкой.

Осторожновойдя в сени и заглянув в комнату, Динка остановилась от неожиданности. Прямо перед ней, впростенке между двумя окнами, где стоял сапожный столик и было светлее, возвышался портрет молодой женщины со строгой улыбкой, в городском платье, с чёрным кружевным шарфом. Она была изображена во весь рост и так, как будто торопилась куда-то, накинув свой лёгкий шарф.

Но больше всего поразили Динку её глаза. Огромные, полные какой-то внутренней тревоги, умоляющие и требовательные. Остановившись на пороге, Динка не могла оторвать глаз от этого портрета. Казалось, она где-то уже видела эти глаза, улыбку и ямочку на щеке.

3абывшись, она молча переводила глаза с портрета матери на сына...

Иоська смолк и насторожённо смотрел на непрошеную гостью. Яков тоже поднял глаза, и на лице его появилось уже знакомое Динке выражение сосредоточенной строгости.

– Здравствуйте, барышня! – сказал он, поднимаясь навстречу.

– Здравствуйте, Яков Ильич! – низко кланяясь, прошептала оробевшая Динка.

Портрет Катри, её живые, горящие глаза, притихший двойник портрета, Иоська, и сам несчастный, уединившийся здесь после смерти жены скрипач – всё это внушало ей ужас. Не чувствуя под собой ног и не зная, что ей делать, она жалостно попросила:

– Сыграйте, Яков Ильич.

Иоська с готовностью подал отцу скрипку. Яков кивнул сыну и, повернувшись к портрету, поднял смычок, прикоснулся к струнам...

Как только полились звуки скрипки, страх Динки прошёл. Играя, Яков смотрел на портрет и, двигая в такт музыке бровями, улыбался. И Катря отвечала ему нежной, строгой улыбкой. А Иоська сидел на сапожной табуретке и, сложив на коленях ладошки, смотрел то на отца, то на мать.

(По В.А. Осеевой-Хмелёвой*)

* Осеева-Хмелёва Валентина Александровна (1902–1969) – советская детская писательница. Самыми известными её произведениями стали повести «Динка», «Динка прощается с детством».

Весной 1942 года по ленинградским улицам медленно шли две девочки – Нюра и Рая Ивановы. Впервые после долгой блокадной зимы oни отправились пешком с Петроградской стороны на Невский проспект, ко Дворцупионеров. Они обходили перевёрнутые трамваи, прятались от взрывов в подворотнях, пробирались по грудам развалин на тротуарах. 3имой девочки похоронили мать, умершую от голода, и остались одни в закопчённой квартире с обледеневшими стенами. Чтобы согреться, сжигали мебель, одежду, книги. Ослабевшую Нюру, до войнысолистку знаменитого ансамбля, которым руководил Исаак Осипович Дунаевский, на санках отвезли в детский дом девушки – бойцы отряда противовоздушной обороны. Рая Иванова поступила в ремесленное училище. На исходе первой блокадной зимы их разыскала руководитель студии Р.А. Варшавская. Как и другие работники Дворца пионеров, она, только недавно выписанная из госпиталя, шла по сохранившимся адресам, чтобы найти своих питомцев. До войны Аничков дворец был сказочным детским царством, и вот теперь он снова готовился встречать детей.

Из уст в уста передавалась казавшаяся невероятной весть: «Дворец пионеров ждёт нас!» Об этой новости нельзя было узнать ни из газет, ни из сообщений по радио. Дворец пионеров был помечен на гитлеровских картах как военный объект. Как были помечены и Эрмитаж, и Русский музей.

Из района в район, из дома в дом передавали как пароль: «Собраться в назначенный час...», и по улицам осаждённого города двигались дети – так начался подвиг педагогов и воспитанников ленинградского Дворца пионеров.

Дети, конечно, были глубоко потрясены войной. Они видели, как рушатся дома от взрывов, как падают в голодном беспамятстве люди. Вера Бородулина потеряла отца, Витя Панфилов пережил смерть семерых родных... В каждый дом ворвалось горе. Впереди было ещё почти два года блокады...

А в мае 1942 года во Дворце пионеров работали многочисленные кружки: танцевальные, вокальные, фортепьянные, рукоделия, рисования, художественного слова. Искусство помогало детям выжить, но они ещё не знали о его подлинной силе.

Летом 1942 года ребят впервые пригласили на военный крейсер. Они поехали на грузовой машине, захватив музыкальные инструменты и танцевальные костюмы. На палубе корабля играл мелодии Чайковского Витя Панфилов, танцевала Рая Иванова, читала стихи Вера Бородулина. По щекам моряков, не раз смотревших смерти в лицо, текли слёзы.

3навшие цену мужеству, моряки видели силу духа ленинградских школьников.

Крейсер готовился идти в бой, из которого вернутся не все, и в этих ребятах была сама одухотворённая надежда. Прощаясь с детьми, команда построилась. Ребята стали вручать подарки, которые привезли с собой. Взяв матерчатый кисет из рук девочки, старшина, на груди которого было два боевых ордена, сказал: «Принимаю третью награду Родины». Моряки знали цену мужеству.

(По Л. Овчинниковой*)

* Л. Овчинникова – современная российская писательница.

На рассвете мы с Лёнькой напились чаю и пошли на мшары искать глухарей. Идти было скучно.

–Ты бы, Лёня, рассказал чего-нибудь повеселей.

–Чего рассказывать? – ответил Лёнька. – Разве про старушек в нашей деревне. Старушки эти – дочери знаменитейшего художника Пожалостина. Академик он был, а вышел из наших пастушат, из сопливых. Его гравюры висят в музеях в Париже, Лондоне и у нас в Рязани. Небось, видели?

Я вспомнил прекрасные, чуть пожелтевшие от времени гравюры на стенах своей комнаты в доме у двух хлопотливых старух. Вспомнилось мне и первое, очень странное ощущение от гравюр. То были портретыстаромодных людей, и я никак не мог избавиться от их взглядов. Толпа дам и мужчин в наглухо застёгнутых сюртуках, толпа семидесятых годов девятнадцатого столетия, смотрела на меня со стен с глубоким вниманием.

–Приходит как-то в сельсоветкузнец Егор, – продолжил Лёня. – Нечем, говорит, чинить то, что требуется, потому давайте колокола снимать.

Встревает тут Федосья, баба из Пу́стыни: «У Пожалостиных в доме старухи по медным доскам ходят. Что-то на тех досках нацарапано – не пойму. Эти доски и пригодятся».

Я пришёл к Пожалостиным. Сказал, в чём дело, и попросил эти доски показать. Старушка выносит доски, завёрнутые в чистый рушник. Я взглянул и замер. Мать честнáя, до чего тонкая работа, до чего твёрдо вырезано! Особенно портрет Пугачёва – глядеть долго нельзя: кажется, с ним самим разговариваешь. «Давайте мне доски на хранение, иначе их на гвозди переплавят», – говорю ей.

3аплакала она и говорит: «Что вы! Это народная ценность. Я их ни за что не отдам».

В общем, спасли мы эти доски – отправили в Рязань, в музей.

Потом созвали собрание, чтобы меня судить за то, что доски спрятал. Я вышел и говорю: «Не вы, а ваши дети поймут ценность этих гравюр. А труд чужой почитать надо. Человек вышел из пастухов, десятки лет учился на чёрном хлебе и воде, в каждую доску столько труда вложено, бессонных ночей, мучений человеческих, таланта...»

– Таланта! – повторил Лёня громче. – Это понимать надо! Это беречь и ценить надо! Ведь правда?

(По К.Г. Паустовскому*)

* Паустовский Константин Георгиевич (1892–1968) – русский советский писатель и публицист, мастер лирико-романтической прозы, автор произведений о природе, исторических повестей, художественных мемуаров.

Жил в городе Верном художник Николай Гаврилович Хлудов. Судьба послала ему при редком долголетии ещё и завидную плодовитость. Добрая сотня картин иэтюдовдо сих пор хранится в запасниках Центрального музея. Картинная галерея взять их отказалась. «Что за художник? – сказали искусствоведы. – Ни стиля, ни цвета, ни настроения. Просто бродил человек по степи да и заносил в свой альбом всё, что ему попадалось на глаза».

Однажды мне предложили написать о нём небольшую популярную статейку для журнала. Я ухватился за это предложение, перерыл все музейные архивы, собрал целую папку фотографий, а потом написал с великим трудом с десяток мучительно вялых страниц и бросил всё. Ничего не получилось. Не нашлось ни слов, ни образов. В редакции меня отругали, а статью через год написал другой, уже «настоящий» искусствовед. Вот что он написал о мастерстве художника.

«Единственное влияние, которое испытал Хлудов, – это влияние верещагинского натурализма. Хлудов достигал временами значительных результатов, соединяя скупую, выдержаннуюгамму с чётким рисунком».

Вот и всё. Десяток раскрашенных фотографий, этнографические документы. Этим исчерпана жизнь художника.

Я не хочу осуждать этого искусствоведа, он, вероятно, в чём-то прав, но прав и я, когда говорю, что он ничегошеньки не понял в Хлудове. И та моя давняя статья об этом художнике не удалась мне, конечно, только потому, что я тоже пытался что-то анализировать и обобщать, а о Хлудове надо разговаривать. И начинать статью о нём надо со слов «я люблю». Это очень точные слова, и они сразу ставят всё на своё место.

Так вот – я люблю…

Я люблю Хлудова за свежесть, за радость, за полноту жизни, за красоту событий, которые он увидел и перенёс на холст.

Я люблю его за солнце, которое так и бьёт на меня со всех его картин. Или яснее и проще: я люблю и понимаю его так, как дети любят и понимают чудесные поздравительные открытки, блестящие переводные картинки, детские книги с яркими лакированными обложками. Всё в них чудесно, всё горит: и солнце над морем, и наливные яблочки на серебряном блюдечке, и тёмные леса, и голубейшее небо, и луга нежно-лягушачьего цвета, и роскошные лилии в синем, как небо, пруду.

Хлудов не боялся рисовать такими ясными красками. Именно красками, а не тонами – тонов у него нет, как и нет у него иных настроений, кроме радости и любования жизнью. Он заставлял луга пестреть цветами, коней подыматься на дыбы, мужчин гордо подбочениваться, красавиц распускать волосы. Он не признавал ненастье и серое небо. Всё, что он видел, он видел либо при свете солнца, либо при полной луне. Но тут ему уже не было соперников. Ведь он рисовал не только степи и горы, но и ту степень изумления и восторга, которые ощущает каждый, кто первый раз попадает в этот необычайный мир. И именно поэтому каждое его полотно ликует и смеётся от радости. Он жил только настоящим, интересовался только сегодняшним, проходящим, живым.

(По Ю.О. Домбровскому*)

* Домбровский Юрий Осипович (1909–1978) – русский советский поэт, прозаик, литературный критик. Вершиной творчества писателя стал роман «Факультет ненужных вещей», который он создавал более 10 лет.

Приложение 2.

Слайды презентации