Сердце отдаю детям

Сердце отдаю детям

Одно из самых ценных качеств воспитателя –

человечность, глубокая любовь к детям,

любовь, в которой сочетается

сердечная ласка с мудрой строгостью

и требовательностью отца, матери.

В.А.Сухомлинский

Страстно мечтая с самого раннего детства стать учителем, я преследовала эту цель повсеместно.

- Мама, можно я возьму вон тот листок фанеры? - заглядывала я в глаза матери, недвусмысленно намекая на тот самый, который стоял за видавшим виды шкафом и пылился в ожидании своего «вдруг пригодится».

- Зачем он тебе? - взглянула на меня уставшая после смены мать.

- Я буду кукол учить?

- И чему ж ты их будешь учить, дочь?

- Я буду учить их писать: «Я тебя люблю!»

Глаза моей матери в тот момент засияли надеждой, что дочь ее «выбьется в люди», ведь в советские времена авторитет учителя был высок, профессия имела ценность и престиж.

Все школьные годы я провела с книгами. Они были единственным источником получения информации. Моими любимыми предметами были русский язык и литература. Я с упоением зачитывалась сентиментальными романами о светских дамах, о любви, о рыцарях.

Шли годы, и школьный путь подошел к концу. Я ни на минуту не сомневалась в выборе профессии. Учитель! И точка! Мне невыносимо хотелось попасть в класс, скорее встретиться с детьми, но первый курс меня разочаровал. Было невыносимо скучно и совсем не так радужно, как я себе представляла. Первый курс закончился для меня страшным провалом: «удовлетворительно» по педагогике. По основному предмету! Я была шокирована. Мне никак не давались эти педагогические парадигмы, методология, педагогические технологии. Я горела внутри, меня тянуло к детям, мне хотелось быть рядом, мне хотелось учить их писать: «Я тебя люблю», - а не читать скучные учебники.

Зайдя на кафедру педагогики Ростовского Государственного Университета за подписью в зачётную книжку, я столкнулась с заведующей этой кафедрой Еленой Николаевной Сорочинской – педагогом-теоретиком, человеком проницательным и прозорливым, страстно любящим своё дело и видевшим своих студентов насквозь.

- Удовлетворительно? Я так и знала, ты же практик, - спокойно констатировала она, - отрабатывать практику пойдешь в ЦВИНП.

Я не знала, что такое ЦВИНП, но одна мысль о скорой встрече с детьми грела мне сердце. В назначенное время я приехала по указанному адресу и обнаружила высокий забор, обнесённый колючей проволокой, немного смутилась. «Это что-то не совсем похоже на школу», - подумала я, но всё же нажала на звонок, который красовался черным глазом прямо посередине массивных ворот. Через время дверь мне открыли, я застыла в изумлении – передо мной стоял человек в милицейской форме…

- Простите, кажется, я ошиблась адресом, - испуганно пролепетала я.

- Студентка? – прогудел басом человек в форме.

- Да, - бледнея и начиная потихоньку осознавать своё положение, прошептала я.

- Входи! – не терпящим возражений тоном сказал инспектор.

Мы вошли внутрь помещения. Пахло сыростью и мочой, всюду были решетки и большие навесные замки. В здании было тихо. Какая-то мертвая тишина, как будто бы не было сейчас шумной улицы, набитого автобуса, в котором подвыпивший балагур травил анекдоты всю дорогу, как будто время остановилось в этом месте, и я попала в Зазеркалье, где всё было иначе.

- Девушка! – очнулась я от того, что кто-то тряс меня за плечо, - имя твоё как, говорю! Директор ждёт, иди оформляйся!

Я как будто очнулась и быстро залепетала:

- Понимаете, я собиралась на практику в школу… я книжки приготовила… я не знаю, что мне делать… я должна научить их писать… «Я тебя люблю», - сбивчиво и судорожно объясняла я.

- Кого ты любишь? – человек в форме поднял удивленно брови.

- Детей люблю!

- Так иди оформляйся и люби сколько хочешь!

- Но ведь я должна была пойти в школу, в класс и там учить детей.

- Послушай, - грубо сказал инспектор, - Чистых, вымытых, под юбкой у мамки и папки учить любви просто, а ты этих попробуй! Умные все, на всё готовое хотят сразу, - хлопнул дверью и исчез в длинном коридоре, оставив оглушительный укор и страх, который поглотил всю меня, сковал мои движения, лишил рассудка и поднял панику. На негнущихся ногах я отправилась по коридору в направлении кабинета директора, куда заранее мой спутник махнул рукой.

Через час я сидела в своём «кабинете» и разбирала личные дела: «Максим П. 11 лет. Разбойное нападение», «Иван К. 13 лет, ограбление», «Светлана Н. 11 лет. Употребление алкоголя и психотропных средств», «Марина У. 13 лет. Занятие проституцией». Перед моими глазами представали ужасные картины, в которых дети совершали преступления, грабили, дрались, пили алкоголь. Что толкнуло этих детей совершить такое? Что могло произойти в их жизни, чтобы они могли решится на такое? Что могло заставить тринадцатилетнюю девочку заняться проституцией? Я была совершенно растеряна, подавлена и обескуражена. Мои радужные представления о педагогике рухнули. Воздушные мечты о веселых добрых детях, изначально любящих всё вокруг и меня в том числе, разбились о колючую проволоку ЦВИНПа – Центра Временной Изоляции Несовершеннолетних Правонарушителей…

На следующий день предстояло провести урок литературы, в котором необходимо было реализовать систему профилактических мер, направленных на предотвращение повторных правонарушений. Это был мой первый урок! Нет, не про Пушкина, и не про Лермонтова, как в моих мечтах, а про Уголовный Кодекс Российской Федерации.

Я вошла в импровизированный класс. Два дежурных воспитателя стояли в разных углах кабинета. Кобура у каждого на поясе угрожающе указывала на всю серьезность ситуации. Ноги меня не слушались, язык прилип к нёбу, а голос предательски дрожал и звучал тоненько и тихо.

- Здравствуйте, ребята! – выдавила я из себя и, наконец, повернулась к детям лицом. Тяжелая атмосфера сгустилась настолько, что казалось, рухнет сейчас вместе со старым обшарпанным потолком. Я подняла глаза. На меня смотрели тридцать три пары колючих глаз. Их затравленные взгляды выражали безразличие, отчаяние и невероятную тоску, которая пронзила меня в тот момент, как молния, как удар током.

- Здрасти, -нестройным хором ответили они.

- Садитесь, пожалуйста, - это было начало моего первого урока и начало моего пути, длиною в жизнь, пути, на котором я встретила многих детей: добрых и не очень, одарённых и обделённых, заинтересованных и скучающих, но эти – первые - остались в моем сердце навсегда неразделенной болью и безмерной любовью.

- Урок подошел к концу. У вас остались какие-то вопросы?

- Да, - худенький лопоухий мальчик смотрел на меня широко раскрытыми бездонными голубыми глазами. - Я хочу прийти к вам в кабинет, чтобы поговорить, можно?

- Если до обеда ни разу не нарушишь дисциплину, то на тихом часе отведу тебя к Елене Владимировне, - вмешался надзиратель.

Сидя в своём кабинете, размышляя об уроке, я совсем забыла про мальчишку, как вдруг в дверь тихонько постучали, а затем сразу же в небольшую щель просунулась знакомая уже мне голова, и всё тщедушное тело просочилось в мой кабинет.

- Здрасти, - он явно был смущен.

- Ты хотел поговорить, Максим? О чём?

Вспоминая личное дело, я немного напряглась: «Максим П. 11 лет. Разбойное нападение».

- Вы похожи на мою маму, - начал он смущенно. Когда она была жива, мы часто разговаривали с ней обо всём, теперь мне не с кем говорить. Папа стал пить, привёл какую-то тётку, они все время пьют и дерутся.

Я не знала, что сказать, как вести себя, ведь подобного опыта у меня совсем не было. Передо мной сидел преступник, маленький еще, но все же преступник. Я не нашла ничего лучше, чем спросить:

- Максим, ты совершил разбойное нападение, твои друзья ограбили магазин, зачем?

- Я хотел есть, а в магазине были шоколадки, которые я очень хотел попробовать. Папа не покупает мне ничего, у него нет денег. Он всё пропивает или отдаёт этой тётке, - мальчишка помолчал, а потом, пожав плечами, добавил, - я не знаю.

Он говорил об этом так легко и непринуждённо, это не было трагедией в его глазах, для него это была часть жизни, той, в которой он не видел ничего кроме пьяного отца и чужой тётки, лезшей к нему с желанием повоспитывать сорванца.

- А ты была на море? – спросил Максим, явно не соблюдая субординацию. - Расскажи мне про море. Я там никогда не был.

Я принялась рассказывать ему о море, о волнах, о серой гальке и жёлтом песке, о кричащих чайках и забавных дельфинах, выпрыгивающих то и дело из воды. Он слушал меня, затаив дыхание, а потом тихонько попросил: «Обними меня, пожалуйста, как мама…»

Я прижала этого мальчишку к себе и, тихонько раскачиваясь на стуле, стала напевать песенку про капитана:

Капитан, капитан, улыбнитесь,

Ведь улыбка – это флаг корабля.

Капитан, капитан, подтянитесь,

Только смелым покоряются моря!

«Мама, как хорошо, что ты рядом…», - шептал мальчуган, стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть этот миг, напомнивший ему мать.

По моей щеке текла слеза. Да! Попробуй научить любви тех, кто её не видит, тех, чьи сердца и души изранены с самого детства, чьи судьбы сломаны и глаза дышат тоской.

На следующий день я летела в ЦВИНП, а в сумке была шоколадка. Она стала неизменным атрибутом моей женской сумочки, моим проходным билетом в тот мир, где её можно только украсть.

Однажды, сидя в своём кабинете, я собралась уже было уходить, как в дверь постучали:

- Елена Владимировна, тут к Вам рвутся. Вот, настырный! Привязался, отведи его, да отведи, - в щелку просочились сначала уши, а затем всё тело. Это был Максим. А затем вошел воспитатель.

— Вот, - протянул ребёнок мне скомканный листок. - Только прочтите его, когда я уйду, – сказал Максим и быстро выскочил из кабинета, вслед за ним удалился и воспитатель.

Я развернула послание и зарыдала. На листке детским почерком было выведено: «Я тебя люблю!»

Малыш! Его сердце было наполнено любовью, несмотря ни на что, он был чист душой, даже имея пятна в своей биографии, его сердце дышало любовью, она пульсировала в нём самом, как источник, как живительная сила, которой он мог наполнить всё вокруг.

Он научил меня видеть любовь, научил любить детей. Он был первым моим учеником и первым учителем.

В тот день я пообещала себе, что не сойду с этого пути и буду отдавать своё сердце детям, делиться с ними той любовью, которая есть в моём сердце, ведь порой им так её не хватает!