Власть и мораль. Может быть, власть или мораль? Как сочетаются правила власти и законы морали? И отчего то, что понимается властью как неизбежность и практичность, воспринимается нами как цинизм и аморальность? С другой стороны, что происходит, когда власть решается править с высоты морального императива, когда именно власть, а не философия и церковь ставит перед обществом определенную моральную цель?

Сегодня об этом не модно вспоминать, но аморальную власть третьего Рейха народ Германии получил в соответствии со всеми принятыми в то время демократическими процедурами. В этом историческом факте кроется проблема, не разрешенная в системе современных представлений о власти вообще, и демократии, в частности: является ли демократия гарантией от формирования тотально разрушительной и полностью аморальной власти? И на что способен пойти добропорядочный гражданин, повинуясь приказу? Размышления о десятках тысяч людей в фашистской Германии, отправлявших на смерть себе подобных, просто выполняя свой долг, привели к размышлению о парадоксе человеческой морали. Парадокс заключается в том, что такие добродетели, как верность, дисциплина и самопожертвование, которые мы так ценим в человеке, привязывают людей к самым бесчеловечным системам власти.

Начиная с древнегреческого тирана Дионисия в южной Италии, который увлекся идеями Платона о создании идеального государства под управлением правителей-философов на основе безусловного выполнения этических принципов, любая попытка строительства общественного здания на зыбком фундаменте государственной морали, как показывает практика, всегда заканчивалась одинаково – массовыми жертвоприношениями во имя её торжества. Костры инквизиции полыхали тем чаще, чем менее определенной становилась граница между властью и моралью. Римские иерархи использовали религиозную мораль как оправдание своих притязаний на власть: как духовную, так и земную (папоцесаризм), которые закончились яростным протестом со стороны миллионов верующих (протестантство), невиданным ослаблением католической церкви и бесконечными религиозными и гражданскими войнами. Вместе с тем, таких попыток массового «перевоспитания» населения история знает немало. Как и того, к каким последствиям они привели те государства, в которых власть и мораль слились в единое целое. В результате этого несчастного союза власть превращалась в тиранию, а мораль в массовую (коллективистскую) идеологию.

Вопросы власти и морали всегда волновали общество. Для большинства образованных людей Левиафан — это ветхозаветное чудище, а еще — знаменитый философский труд Томаса Гоббса. Даже те, кто никогда не открывал его, знают, что Левиафаном Гоббс называл государство, могущественное и чуть ли не всевластное. «Левиафан» появился в болезненное для Англии время, в период завершения революции и установления диктатуры Кромвеля. Согласно учению Гоббса государство и народ появляются в результате общественного договора. Люди между собой договариваются о том, что у них теперь будет государство. Люди до общественного договора находятся в состоянии, которое Гоббс называет «войной всех против всех». Люди в принципе, по Гоббсу, довольно враждебно настроены по отношению друг к другу. Даже в мирном, солидарном состоянии, когда войны нет, когда есть государство, люди таковы, что им приходится скорее опасаться соседа, опасаться другого человека, нежели рассчитывать на то, что он окажется им другом. Для урегулирования этой проблемы и создается государство. Благодаря этому устанавливается мир, покой и безопасность — старая формула полицейского государства. И хотя Гоббс не говорит о полиции, он ведет разговор в эту сторону. Он сторонник того, чтобы за счет определенного ограничения прав, свобод и всего остального были установлены мир, покой и порядок. А в остальном, что не угрожает существованию государства, люди абсолютно свободны. Они могут заниматься любыми видами деятельности, могут приобретать собственность, они могут заключать договоры между собой, они могут даже исповедовать любые верования, но с одним ограничением: чтобы это не было во вред государству.

На гробнице в Италии, где похоронен Николо Макиавелли, надпись: «Не нуждается ни в каком представлении, потому что имя его звучит по всему миру». Его труд «Государь» остается его самым известным произведением, политико-философским бестселлером всех времен и народов. Она датируется декабрем 1513 года, когда книга была закончена или уже преподнесена в дар человеку, для которого писалась. Основой оригинальности Макиавелли, а также источником его прочной, хотя и довольно скандальной репутации было то, что он полностью отвергал традиционные принципы морали и нравственности как руководство к политической деятельности, а также утверждал, что искусство государственного управления должно быть основано на реалистичных взглядах на испорченность человеческой натуры. Большинство людей, пишет Макиавелли, «неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, их отпугивает опасность и влечет нажива». В таком мире правителю, ведущему себя в соответствии с христианской моралью, придется очень худо. И далее Макиавелли поясняет свою мысль: «Из чего следует, что государь, если он хочет сохранить власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности». Макиавелли имеет в виду то, что мир частный и государственный - это разные нравственные вселенные, у которых абсолютно несовместимые кодексы поведения. Избрав жизнь государственного деятеля, а не частного лица, правитель обязуется действовать (и быть судимым) по отдельному набору дохристианских ценностей и принципов, направленных на создание и обеспечение безопасности «великого и славного государства». Вместо того, чтобы быть праведником в мире грешников, государь должен крепить свою власть и безжалостно сокрушать врагов, не боясь того, что его посчитают безнравственным и неразборчивым в средствах.

Принуждение к совершению действий, определенных властью, ограничение свободы волеизъявления, насилие именем закона и порядка – все это далеко от идеалов свободы и жизни вольных общин. Именно поэтому социалисты, начиная с Прудона и раннего Маркса, так решительно выступили за отмену всякой власти: поскольку любая власть несовершенна, её не должно быть в совершенном (социалистическом) обществе. О том же самом всегда говорил и Ленин, полагая, что государство рабочих и крестьян необходимо лишь на самом первом этапе строительства коммунизма. Он говорил о власти и государстве исключительно как о временной мере.

Бунт совести против закона – это всегда и бунт против власти, чьей функцией является практическое исполнение закона, и бунт против власти как принципа общественного устройства. Такие бунты вспыхивали и разгорались в течение всей человеческой истории и затухали сами собой, сталкиваясь с непреодолимой внутренней силой самосохранения, заложенной в нас природой, – тем древнейшим стайным инстинктом, который породил и иерархию, и вождя, и власть, и закон, словом, все то, что мы определяем понятием «государство». Знаменитый лозунг французской революции 1789 года «Свобода, равенство, братство» до сих пор красуется на государственном гербе Франции, он лежит в основе многочисленных деклараций и преамбул к большинству конституций мира. И вместе с тем, может ли на самом деле человеческое сообщество выжить, основывая свою жизнь на принципе равенства и братства, и может ли хоть одно государство существовать в условиях безвластия? Или, другими словами, к чему ведет торжество морали? Известно, что революционный лозунг был необходим разбогатевшим французским мещанам, чтобы поднять массы на гражданскую войну против аристократии и захватить политическую власть в свои руки. Точно так же и под тем же самым лозунгом гучковы и милюковы в России в феврале 17 года подняли толпу на свержение русской монархии.

Робеспьер, Прудон, Маркс, Ленин, Сталин, Мао Дзе Дун, Че Гевара – этим кумирам будут всегда поклоняться миллионы последователей со всего света. При этом мало кого из них смущает тот факт, что итог их деятельности катастрофичен, а сам принцип отрицания власти и призыв к тотальному равенству привел к насаждению такой беспощадной государственной машины, которую человеческая история знала только в самые мрачные времена. Оправданием же всех жертв, большей частью невинных, для революционеров всегда являлась святая убежденность в том, что требование «свободы, равенства и братства» - есть, прежде всего, требование высшего морального порядка, перед которым всё должно отступить и рассыпаться в прах и во имя которого сама гибель является высшим счастьем.

Отчего же власть допускает для себя (и внутренне оправдывает) несоответствие нормам морали своих действий? Может быть потому, что власть оправдывает свои действия другой моралью?Ницше: свобода воли благородного высшего класса вообще не нуждается в чьей-либо оценке, более того, власти надо освободиться от морали и смелее утвердиться в своем собственном праве. Так же точно иГегель: полагал, что государство – это высшее воплощение абсолютного духа и нет силы, которая могла бы судить его, включая и мораль. Государство становится выше морали и уже не нуждается в оправдании своих действий. С другой стороны, именно мораль и соответствующая ей культура, вырастая вместе с растущей цивилизацией, со временем начинает выделять из стаи отдельных её членов, отстаивая их правоту уже не с точки зрения стаи, но с точки зрения высшей справедливости. Видимо, это было связано с тем, что благодаря оседлому образу жизни и появлению возможности жить отдельно от стаи, земледельцу нужен был иной закон, который бы защищал его частную, отдельную от племени, жизнь. И такой закон ему дали новые религиозные культы, которые отошли от родового почитания духов предков (т.е. обожествления все того же стайного инстинкта) и заявили о божественном законе, едином для всех. Именно эти универсальные религии и создали основу современной морали, заставив отступить стайный инстинкт для того, чтобы дать место сначала в церковной проповеди, затем в сознании прихожан и, наконец, в писаном законе - другой системе нравственных ценностей, основанных на уважении к частному праву в той же мере, как и праву общему. Итак, мы имеем в итоге две системы нравственных ценностей, которые регулируют нормы нашего поведения в обществе.

  1. Первая основана на законе стаи и принципе власти.
  2. Вторая – на универсальных моральных ценностях гуманистической морали.
Для первой «голос единицы» - досадная неприятность, с которой приходится считаться власти, для другой - высшая ценность, вокруг которой крутится мир.

С точки зрения этих двух нравственных систем одно и то же событие может быть интерпретировано совершенно по-разному. Так, в самом известном романе Э-М. Ремарка «На западном фронте без перемен» жестокие сражения первой мировой войны – бессмысленная и бесчеловечная бойня (точка зрения гуманистической морали). Совсем иной взгляд у участника этой войны немецкого писателя Э. Юнгера. Между тем, авторы (сами участники этой войны) говорили об одних и тех же людях.

Если для морали существуют «я» и «мы», то для стаи только «мы». Если мораль породила индивидуализм, немыслимый для стаи, то стая породила институт власти.

Но именно мораль сформировала современную (в особенности, европейскую) цивилизацию, современного человека и его эгоцентрические установки. Вместе с тем, наше «муравьиное» начало (известное определение Л.Толстого) по-прежнему определяет другую половину нашего сознания, создавая прочную основу для существования властной иерархии, её правовой системы и морали, которая исходит из коллективных интересов.

Конфликт морали и власти предопределен различием двух нравственных систем, основанных на разных ценностях, и заложен на уровне матрицы нашего сознания. Поэтому нет и не может быть того краеугольного камня, стоя на котором можно судить исходя из единой системы базовых ценностей. Насколько правы те, кто упрекает современную мораль в отступлении от общественных интересов и покровительстве эгоцентризму, настолько же правы и те, кто продолжает настаивать на врожденной аморальности власти. Или, скорее, неправы обе стороны. Этот конфликт неизбежно предопределил обвинение в «аморальности» власти, её нежелании и неспособности исходить из интересов личности, учитывать разнообразные человеческие особенности, в шаблонном и бессердечном отношении к людям и т.д. «Голос единицы тоньше писка», - заявлялВ. Маяковский:

Но можно ли говорить об аморальности власти? Действительно, как и тысячи лет назад, власть продолжает смотреть на нас не как на сообщество индивидуальностей, с которыми надо считаться, а как на стаю, которую надо вести за собой, несмотря ни на какие трудности и потери. И по-другому смотреть не может в силу своей природы.

Любая, даже самая демократическая власть может лишь декларировать равноправие государства и личности, потому что истинное равноправие уничтожит любую власть, что окажется гибельным для общества. Власть не может в полной мере опираться в своей деятельности на те принципы, которые являются базовыми в морали, но путем сложных манипуляций может затушевать принципиальные противоречия с ней, выразить согласие, подыграть публике, отдать на растерзание какую-то из второстепенных фигур, обеспечивая необходимую видимость торжества справедливости и добра (морали) над злом.

Итак, конфликт между моралью и властью – это, в действительности, наш внутренний конфликт, это столкновение между двумя нравственными системами, опирающимися на действующие и очень мощные установки нашего сознания. Вероятно, истина в этом бесконечном споре между «мы» и «я» находится в той точке равновесия, когда: «один человек представляет все человечество. От крайнего индивидуализмаМ.Штирнера: и вызова общепринятой христианской моралиФ.Ницше: до утверждения частного права на истину и моральЛ.Шестовым, Т.Куном, П.Фейерабендом: и др. оказался всего один шаг.

Истины нет – и всё, в том числе и мораль, стало несостоятельным. Есть только частный случай, который ничего не доказывает, несмотря на все ухищрения индуктивной логики.К.Ясперс: иронично замечает: «Борьба за истину растворяется в синтезе различных возможностей». Всё становится под сомнение, и поэтому все становится несостоятельным: наше представление о мире, жизненные ценности, религиозные каноны, нормы права и морали, воспитание, прошлое и будущее.

Таким образом, коллизия между властью и моралью – это, на самом деле, коллизия самой морали, её внутреннего раскола на две нравственные системы, находящиеся в состоянии непрерывного конфликта и поиска компромисса друг с другом.

В силу своего функционального назначения власть всегда будет выступать от имени и под защитой коллективной морали (за исключением власти тирана – в этом случае происходит её стремительное самовырождение), но для неё нет и не будет иного выбора, чем поиск пути компромисса между общим и частным, между коллективной моралью и моралью «единственного».

XXI век еще не определился, его лицо пока неясно. Оно будет определяться многими факторами, в т.ч. отношениями между властью и моралью, которые подверглись в предыдущий век структурной коррозии благодаря релятивистским настроениям, охватившим европейское общество. От того сумеем ли мы очиститься от коррозии и укрепить связку между общим и частным, «мы» и «я», зависит, насколько мы будем готовы встретить то, что откроется за следующим поворотом истории.