Развитие жанра литературной сказки в первой трети XIX века.

Развитие жанра литературной сказки в первой трети XIX века.

Выполнила: Кутырева Дарья Александровна

Развитие жанра литературной сказки в первой трети XIX века.

Общая характеристика

Сказка ‒ один из самых популярных видов эпического народного творчества. На протяжении многих веков она жила в устном исполнении, передавалась из поколения в поколение, поражая внимание слушателей поэтичностью фантастического мира, живущего по своим сказочным законам.

Возникнув в глубокой древности, сказка в процессе бытования теряла одни черты и приобретала другие, включала в себя новые мотивы и образы. Но всегда неизменным оставались народные мечты, представления о добре, правде, социальной справедливости, воплощенные в сказках. Здесь добро обязательно торжествует над злом, жестоко наказывается коварство, насилие и измена, отличаются людские пороки и недостатки. Это и явилось и причиной того, что сказка стала любимым чтением у всех народов.

Первые публикации русских народных сказок относятся к XVIII столетию. В начале XIX века народная сказка привлекает внимание русских писателей [1, c. 240]. В. А. Жуковский обращается с просьбой к своим друзьям записать для него сказки; находясь в ссылке в Михайловском, А. С. Пушкин с восхищением слушает и записывает сказки, рассказанные няней Ариной Родионовной; известный учёный-филолог и писатель В. Д. Даль, публиковавший свои произведения под псевдонимом Казак Луганский, старательно собирает и перерабатывает народные сказки, а в 1832 году выпускает их отдельным сборником.

Под впечатлением только что появившихся сказок А. С. Пушкина обращается к изучению народных сказок.

В чём же причина столь повышенного и устойчивого интереса русских писателей первой половины XIX века к народной сказке?

Одним из важнейших событий в истории России начала XIX века была Отечественная война 1812 года, в которой русский народ одержал внушительную победу над Наполеоном. Простые крестьяне, одетые в солдатские шинели, вместе с лучшими представителями дворянской интеллигенции проявили героизм и мужество в борьбе с захватчиками, защитили от врага родную землю. Освободительная война всколыхнула патриотические чувства русской нации, пробудила национальное самосознание, породила пристальный интерес передовой части русского общества к народу-победителю, к его жизни, быту, нравам, обычаям, творчеству.

Поиски истоков народного героизма, мужества, патриотизма гуманизма заставили писателей обратиться к изучению мировоззрения, нравственных и эстетических ценностей народа.

Складывавшиеся веками народные представления о жизни лучше всего отразились в произведениях, созданных самим народом – в устном народном творчестве: в легендах, преданиях, сказках, былинах, песнях.

В этом и заключается главная причина обращения русских писателей к фольклору, в том числе и к народной сказке.

Кроме того, прогрессивная часть русской интеллигенции активно выступает в это время за создание самобытной национальной литературы. По её мнению, литература должна отражать дух нации, обратиться к национальным основам, и прежде всего к народному творчеству. При всей вымышленности сюжета и фантастичности повествования сказка выражала активное отношение к жизни, утверждала торжество добра и справедливости, победу героя над невзгодами.

Сказочный вымысел всегда подчинён идее произведения, «морали», которые прямо обращены к действительности. Да и сами явления реальной жизни отражались в народных сказках.

«Если во всех этих преданиях, ‒ писал Н. А. Добролюбов в статье «О степени участия народности в развитии русской литературы», ‒ и есть что-нибудь достойное нашего внимания, то именно те части их, в которых отразилась живая действительность».

Романтические сказки В.А. Жуковского

О таланте, о стихах В. А. Жуковского А. С. Пушкин сказал ярче и точнее всех:

Его стихов пленительная сладость

Пройдёт веков завистливую даль…

По крайней мере, вот уже два века его произведения живут, а не только изучаются историками литературы. Почти каждый год выходят книги Жуковского – и не лежат на прилавках магазинов мертвым грузом.

Василий Андреевич считается основоположником русского романтизма, который, надо сказать, был вполне оригинальным явлением, выросшим на своих национальных корнях [2, c. 400]. В элегиях и балладах Жуковского впервые с необычайной искренностью открылся читателю внутренний мир, оттенки душевных движений поэта.

До него, пожалуй, не было в русской поэзии такого музыкального стиха, такого певучего, богатого нюансами и полутонами.

Наряду с Батюшковым Жуковский фактически создал нашу лирику. Не менее талантливы и сказки Василия Андреевича.

Сказки Жуковского написаны на основе русских и западноевропейских народных сказок, в них действуют хорошо знакомые нам герои –царь Берендей, его сын Иван-царевич, Баба Яга, Серый Волк, Кот в сапогах. Сохраняя сюжетную близость с народными, сказки Жуковского во многом отличались от них авторским отношением к изображаемому, для которого характерны мягкая ирония и добродушная насмешка. Он по-доброму подсмеивается над царём Берендеем:

Жадно прильнул он губами к воде и струю ключевую

Начал тянуть, не заботясь о том, что в воде утонула его борода…

Честную выручив бороду, царь отряхнулся, как гоголь.

Всех придворных обрызгал, и все царю поклонились.

Шутливая насмешка отличает авторское повествование и в сказке «Спящая царевна». Царский сын, проникший во дворец, видит перед собой множество людей, объятых волшебным сном:

На дворе встречает он

Тьму людей, и каждый спит:

Тот как вкопанный сидит:

Тот не двигаясь идёт;

Тот стоит, раскрывши рот,

Сном пресекая разговор,

И в устах молчит с тех пор

Недоконченная речь….

В сказках Жуковского отразился добрый, гуманный и поэтичный взгляд на мир, присущий представителям простого народа. Здесь действуют те же идеальные герои, наделенные красотой, физическим и душевным совершенством, любовью к людям, доблестью и отвагой. Защищая справедливость, выполняя чьё-либо поручение, они действуют в сказочных обстоятельствах, попадают в «тридевятое царство, в тридесятое государство», неоценимую помощь оказывают им верные друзья – Серый Волк или Кот в сапогах, а также чудесные предметы: шапка-невидимка, скатерть-самобранка и волшебная дубинка.

Вера в конечную победу добра утверждается через поэтизацию светлого сказочного мира, исполненного красоты и чудес.

Волшебство прекрасной Марьи-царевны помогает Ивану-царевичу самому освободиться от преследования Кощея Бессмертного и освободить своего отца, царя Берендея, от клятвенного обещания, хитростью вырванного у него Кощеем. Бескорыстная преданность и дружба Серого Волка, его способность творить чудеса не только оказали неоценимую услугу Ивану-царевичу в выполнении отцовского наказа – добыть Жар-птицу, но и воскресили юного витязя из мёртвых, помогли вернуть Елену Прекрасную и наказать коварного Кощея.

Добрый взгляд сказочника на мир отразился и в отрицательных персонажей, которых ждёт неминуемая расплата за преступления. В одних случаях обличённое зло великодушно прощается, в других – жестоко наказывается. Так, узнав о чудесном спасении жены и сына, царь Салтан милостиво прощает клеветниц.

Напротив, справедливое возмездие ожидает злую мачеху («Тюльпанное дерево») и коварных братьев Ивана-царевича («Сказка о царе Берендее»). При этом следует иметь в виду, что и в народной и в литературной сказке возмездие не противоречит гуманной природе положительного сказочного героя. Наказание врага, клеветника, насильника, убийцы –это не проявление душевной жестокости, чёрствости, эгоистического чувства мести, а торжество правды.

Таким образом, чудесная выдумка, сказочная фантастика есть не что иное, как поэтическая условность, в которой раскрываются народные мечты, надежды, нравственные представления –всё то, что можно назвать светлым взглядом на мир, свойственным русскому национальному характеру.

Стихотворные сказки Жуковского во многом сохранили стилевые особенности народных волшебных сказов. Поэт сознательно ориентировался на эпическую размеренность повествования, которая поддерживается обилием глагольных форм в сказочной фразе. Вот как Жуковский повествует о девах-уточках, за которыми Иван-царевич наблюдает на берегу озера:

Уточки плавают, плещутся в струйках, играют, ныряют.

Вот наконец, поиграв, поныряв, поплескавшись, подплыли

К берегу; двадцать девять из них, побежав с перевалкой

К белым сорочкам, оземь ударились, все обратились

В красных девиц, нарядились, порхнули и разом исчезли.

Сказочный мир Жуковского при всей своей фантастичности не порывал с окружающим миром. Черты реальной действительности заявляют о себе в прекрасных пейзажных зарисовках, исполненных обилия ярких красок и многообразных звуков:

…Уж едет

День он , другой и третий; в исходе четвёртого – солнце

Только успело зайти – подъезжает он к озеру; гладко

Озеро то, как стекло; вода наравне с берегами;

Всё в окрестности пусто; румяным вечерним сияньем

Воды покрытые гаснут, и в них отразился зелёный

Берег и частый тростник и всё как будто бы дремлет;

Воздух не веет; тростинка не тронется; шороха в струйках

Светлых не слышно….

Обращение В.А. Жуковского к народным сказкам открывало перед ним широкие возможности для изображения народных характеров [3, c. 236]. Сказочная форма, сказочные образы национальных героев позволяли писателю выразить социальные и нравственные идеалы народа.

Следует иметь в виду, что литературная сказка возникла и развивалась в общем потоке русской литературы первой трети XIX века, литературы преимущественно романтической, которая боролась за национальную литературу. И в этом смысле литературная сказка отвечала прогрессивным требованиям, которые писатель предъявлял русской литературе – найти самобытные формы для выражения национального содержания.

В процессе развития литературы, утверждения в ней принципов реализма, видоизменяется и сама литературная сказка. Она сохраняет связь с фольклорными источниками и народным мировоззрением, но связи её с реальной действительностью становятся всё более прочными. Возникает литературная сказка, специально предназначенная для детей. В одних случаях сказка продолжала предшествующую традицию и представляла собой литературную обработку народной сказки. В других случаях писатель стремиться на современном бытовом и жизненном материале воспитывать в ребенке добрые чувства и высокие нравственные принципы.

На протяжении всего творческого пути Василий Андреевич Жуковский искал себя в новых формах, и без его внимания не остался такой жанр, как сказка.

В.А. Жуковский смотрел на литературную сказку как на соединение литературы и фольклора. Он не подражал народной сказке, а вносил в нее свое авторское начало. За свою творческую деятельность Василий Андреевич создал семь сказок («Красный карбункул», «Спящая царевна», «Война мышей и лягушек», «Тюльпанное дерево» и т.д.). Многие из них являются переводами, в которые он добавлял свой смысл и содержание.

В данном жанре поэт наиболее близко подходит к изучению народного творчества. Следовательно, его сказки обозначили самостоятельный этап в развитии этого эпического жанра и в формировании идеального пространства в его творчестве. Именно в сказках перед нами предстает тот волшебный мир, в котором добро всегда побеждает, а человеческие пороки предстают в неприглядном свете. Там всегда царит покой и умиротворение.

Сказочный цикл А.С. Пушкина

Научная литература о сказках А.С. Пушкина 1830–х годов сегодня насчитывает не одну сотню статей, их поэтика основательно изучена, им посвящены книги и солидные главы в монографиях известных ученых-пушкинистов. Вместе с тем вопрос об авторской теоретической рефлексии жанра народной сказки, степень понимания Пушкиным ее жанровой специфики и основных жанровых разновидностей продолжает оставаться актуальным.

Как же эволюционировали представления Пушкина о жанровой природе народной сказки в контексте истории отечественной фольклористической мысли первой четверти XIX века? Отвечая на этот вопрос, важно вспомнить, что в конце XVIII – начале XIX века термином «сказка» охватывались разнородные, зачастую ‒ диаметрально противоположные жанровые образования. С.В. Савченко и В.Я. Пропп приводят многочисленные примеры, когда произведение, содержащее в себе народно-сказочный сюжет, трактовали то как рыцарский роман, то как былину, то как повесть.

Эволюция взглядов Пушкина на народную сказку повторила общий путь отечественной фольклористической мысли – от стилизации народно-сказочных сюжетов под образцы хорошо знакомых, книжных литературно-жанровых форм ко все большему пониманию и воссозданию самой жанровой специфичности народно-сказочного угла зрения на мир в его подлинной национально-характерной сути.

Однако если русской фольклористике понадобились для этого целые десятилетия (вплоть до выхода в свет сборника А.Н. Афанасьева в 1855–1863 годах), то Пушкин, как автор литературных сказок, прошел этот путь в гораздо более сжатые сроки.

В 1820–е годы Пушкин еще не приходит к мысли о жанровой самоценности и праве на самостоятельные художественные достоинства народно-сказочного сюжета как такового. Этот сюжет неизменно по традиции облекается в «одежды» уже хорошо «опробованных» литературных жанров – рыцарской поэмы («Руслан и Людмила»), баллады («Жених»).

«Здесь срабатывал своего рода «рефлекс» уподобления», ‒точно комментирует этот факт С.В. Скачкова. ‒Незнакомое явление, к постижению которого только подступала пытливая русская мысль, соотносилось с уже известным» [4, c. 196].

Кроме того, в таких «уподоблениях» нам видится смутное предчувствие исходного генетического родства между, казалось бы, далеко разошедшимися друг от друга литературными жанрами.

В 1820–е годы автор «Евгения Онегина» рассматривает народную сказку еще с чисто утилитарной точки зрения ‒ как источник познания свойств народного разговорного языка, оправдывая в комментариях к роману употребление фразы «людская молвь и конский топ» ссылкой на «Бову Королевича».

Именно лубок, крепко спаянный с книжной традицией, становится в эти годы для поэта своеобразным эквивалентом народно-сказочной образности, о чем свидетельствует написанный в 1828 году знаменитый «Пролог» к «Руслану и Людмиле».

Одновременно в пушкинской эстетике этого периода обращение к народным сказкам (и вообще ‒к фольклору) как к источнику познания свойств народного просторечия ведет к пониманию более диалектичного соотношения между зрелыми, современными формами развития отечественной словесности и «младенческими» формами бытования, характерными для народного творчества.

Такое понимание прослеживается в следующем отрывке поэта, датируемом условно 1828 годом: «В зрелой словесности, приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условленного, избранного, обращаются к свежим вымыслам народным и к странному просторечию, сначала презренному…».

В обращении зрелой литературы к «свежим вымыслам народным» Пушкин видел способ не только обогащения литературного языка, но и особое качество народности литературного произведения в целом, когда «…авторская точка зрения выражается не декларативно, а через взаимодействие с реальностью иного сознания, с иной логикой миропонимания».

В этом контексте развития эстетической мысли Пушкина обращает на себя внимание план статьи о народных лирических песнях (1831–1832), из которого становится ясно, что в сознании поэта обостряется внимание к формальной специфике фольклорного жанра (отмечается «оригинальность отрицательных сравнений», «лестница чувств», «мера», «рифма») и одновременно ‒ к самому типу национального мироощущения, в ней выраженному: «семейственные причины элегического их тона».

Впоследствии, в 1833–1834 годах, в «Путешествии из Москвы в Петербург», говоря о «несчастии жизни семейственной» как об «отличительной черте в нравах русского народа», поэт прямо подкрепляет этот тезис ссылкой на традиции народного жанра: «Шлюсь на русские песни…».

В глубокой статье о пушкинском цикле «Песен западных славян» О.С. Муравьева справедливо пишет о том, что овладение спецификой фольклорной формы для Пушкина никогда не было самоцелью, ибо эта форма для него «…сама уж несет в себе особое содержание» [5, c. 149–163].

Еще более точен С.А. Фомичев, когда заявляет: «Для Пушкина начала 1830–х гг. сказка ‒ не только традиционный народнопоэтический сюжет, но, в определенном смысле, своеобразный угол зрения на действительность» [6, c. 304]

Различные критические высказывания поэта конца 1820-х – начала 1830-х годов свидетельствуют о том, что исторически достоверную основу национально-характерного он в это время уже искал в самоценности именно жанрового угла зрения на действительность.

Самое яркое и памятное из таких высказываний ‒ это, конечно, о «характере Пимена», в котором поэт «собрал черты», «пленившие» его «в старых летописях»: «простодушие, умилительная кротость, нечто младенческое и вместе мудрое, усердие <…> набожное к власти царя, данной богом, совершенное отсутствие суетности, пристрастия…».

Казалось бы, такому пониманию жанра народной сказки противоречит известное суждение Пушкина, высказанное им в заметке «О поэзии классической и романтической» (1825): «Если вместо формы стихотворения будем брать за основу только дух, в котором оно написано, то никогда не выпутаемся из определений».

Гимн Ж.-Ж. Руссо духом своим, конечно, отличается от оды Пиндара, сатира Ювенала от сатиры Горация, «Освобожденный Иерусалим» от «Энеиды», однако ж все они принадлежат к роду классическому. К сему роду должны отнестись те стихотворения, коих формы известны были грекам и римлянам: эпопея, поэма дидактическая, трагедия, комедия, ода, сатира, послание, ироида, эклоги, элегия, эпиграммы и баснь. Какие же роды стихотворения должны отнестись к поэзии романтической?

Те, которые были неизвестны древним, и те, в коих прежние формы изменились или заменились другими». Думаем, противоречие здесь мнимое. Выражаясь современным научным языком, Пушкин в понимании жанра следует принципу единства «плана содержания» и «плана выражения», который допускает количественные изменения формы во времени при сохранении основного жанрового ядра ‒ до тех пор, пока количество не перерастет в новое качество и жанр получит новое художественное содержание, оторванное от своих исторических корней.

Применительно к экспериментам Пушкина в жанре литературной сказки воплощение этого принципа означает, что при всех изменениях в поэтике народной сказки этот жанр сохраняет у Пушкина не только свое содержание, но и свою узнаваемую жанровую форму, органично сочетая в себе авторское (литературное) и традиционное (фольклорное) начала. Установка на раскрытие национально-характерного в его жанрово-художественной специфике определяет, на наш взгляд, существо творческих исканий Пушкина в жанре литературной сказки в 1830–е годы.

В плане статьи об истории русской литературы Пушкин записывает: «Народность сказок (пересказать по-своему ‒ Калдерон)».

Эта запись условно датируется 1834 годом, когда Пушкин набросал проект издания сборника «Простонародных сказок».

Таким образом, не механическое подражание народным сказкам, а их пересказ «по-своему» представляется Пушкину главнейшим условием народности литературной сказки. По всей вероятности, поэт мыслил такой пересказ как особую жанровую форму, в которой народно-сказочный угол зрения на действительность обязательно бы преломлялся сквозь призму миропонимания самого создателя сказки и таким образом раскрывался в своей общенациональной значимости.

В 1834 году, примерно в то же время, когда поэт записывал проект сборника «Простонародных сказок», в газете «Молва», приложении к журналу «Телескоп», появляются «Литературные мечтания» В.Г. Белинского. «Элегия в прозе» стала первым серьезным программным выступлением молодого критика по важнейшим вопросам литературной жизни, в том числе ‒ по вопросу народности.

А она, по мнению автора «Элегии», заключается «…не в подборе мужицких слов или насильственной подделке под лад песен и сказок, но в сгибе ума русского, в русском образе взгляда на вещи».

Это, правда, ни в коей мере не означало, что Белинский отказывал писателям в праве обращаться к собственно «простонародным» сюжетам в поисках народности. Но в то же время критик счел необходимым подчеркнуть, что не «…одна чернь составляет народ».

И поэтому, обращаясь к картинам «простонародной» жизни, художник обязан не просто скопировать «мужицкие» нравы, но в «простонародном» увидеть гораздо большее ‒ идею народа как целой нации, то есть то, что «веет дыханием общей человеческой жизни», составляет принадлежность всех сословий русского общества. Думается, в свете этого литературно-критического контекста и нужно воспринимать семантику определения «простонародные» применительно к собственным сказкам в проекте сборника 1834 года. В нем акцентировалось то содержание народно-сказочного миропонимания, которое обнаруживало свою общенациональную и шире ‒ общекультурную значимость.

Если принять во внимание замечание видного теоретика жанра Н. Лейдермана о том, что определяющим для «миромоделирующего» смысла жанра является лежащая в его основе концепция личности, то таковой для народной волшебной сказки будет доминирование в судьбе главного героя статуса частного человека: «…для персонажей волшебной сказки большое значение имеют признаки семейного и индивидуального статуса, а сословные и локальные признаки чаще служат вариантами этих основных сфер значений или дополняют их» [7, c. 256].

Даже когда такие герои ‒ природные царевичи, то «…и в этом случае их действия не приобретают социального или политического характера ‒ они освобождают царевен, побеждают Змея Горыныча, Кащея или других сказочных противников, лишенных социальных или сословных признаков, т.е. не становятся «избавителями» в социально-утопическом смысле этого слова».

Становясь царем, такой герой не освобождает народ от феодальной зависимости, не осуществляет никаких государственных преобразований, направленных на общее благо.

При этом необходимо подчеркнуть, что художественное сознание народа отнюдь не отрицало огромной моральной значимости личных деяний, до конца слитых с чаяниями нации, ‒ такой тип героя, как известно, «узаконила» героическая былина.

Но именно волшебная сказка ‒ один из первых фольклорных жанров –показала, что общественно-официальный статус, оценка поступков с позиций «высшей», государственно-исторической необходимости не исчерпывает до конца значения и ценности человека.

Как никогда права Т.В. Зуева, подчеркивая это типологическое соответствие гуманистической концепции героя волшебной сказки основному смыслу историософии Пушкина 1830–х годов, «…выразившему конфликт личности единичного человека с могущественным и равнодушным к нему процессом развития истории» [8, c. 58–62].

В творчестве Пушкина 1830–х годов значение человеческой личности не сводится к одним рамкам отведенного ей волей истории социального бытия.

Общественная сущность человека неотделима от ценности его личного, частного бытия, которое, в свою очередь, вбирает в себя не только опыт ближайшего к герою социального окружения, но и опыт всей нации и ‒ шире ‒всего человечества. Отсюда Пушкин ищет такие дороги к человеческому счастью, на которых общественно-исторический прогресс не сопровождался бы гибелью отдельной индивидуальности.

Именно в русле этой проблематики полифонично разворачивается сложная идейная структура таких программных пушкинских текстов, как поэмы «Анджело» и «Медный всадник», роман «Капитанская дочка», многих лирических стихотворений 1830–х годов («Из Пиндемонти», «Пир Петра Первого» и др.).

Не менее созвучна историческому мироощущению Пушкина этого периода оказалась и народная бытовая сказка, смеховой мир которой воспроизводил явления действительности в их «перевернутом», ненормальном, алогично-шутовском виде. Логика (антилогика) поведения героя-дурака или шута бытовой сказки призвана посрамить общепринятую «норму» миропорядка, посмеяться над непреложностью готовых истин, окончательных выводов, узаконенных официальным мнением.

Раздумья над диалектикой закономерного и случайного в жизни человека, и общества красной нитью проходят через многие произведения Пушкина 1830-х годов ‒ «Повести Белкина» и «Пиковую даму», «Капитанскую дочку» и «Отрывки из писем, мыслей и замечаний».

В рецензии на второй том «Истории русского народа» Н. Полевого Пушкин отмечал: «Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном, и события жизни человечества были бы предсказаны в календарях, как и затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая ‒ мощного, мгновенного орудия провидения».

Таким образом, пушкинская мысль 1830–х годов типологически совпала с тем углом зрения на человека и мир, который воплощается не в каком-то определенном народно-сказочном сюжете, но образует само ядро жанровой концептосферы волшебной и бытовой сказок. Разумеется, без внимания к тем или иным аспектам поэтики народной сказки вряд ли бы состоялся сам жанр литературной сказки Пушкина. Вот эта то «программная фольклорность и определяет, с нашей точки зрения, существо пушкинских экспериментов с жанром народной сказки.

Сказка «Конёк-Горбунок» П.П. Ершова

Сенсацией в период господства Российской империи было произведение малоизвестного петербургского студента, а в последствии директора тобольской гимназии П.П. Ершова сказка Конек Горбунок.

В 1834 году сказка была опубликована в «Библиотеке для чтения» с разрешения царской цензуры и ее коррективами [9, c. 800]. Национальный (народный, сказочный) герой представлен в сказке народно-сказочным образом Ивана-дурака, в котором отражен характер народа, его душа и самосознание.

Уже с первых страниц Иван оказывается самым честным и смелым в отличие от своих братьев: Данило ‒ «закопался под сенник», Гаврило ‒ «всю ночь ходил дозором у соседки под забором». Иван добросовестно выполняет поручение отца, стоит на карауле и ловит вора. Он воспринимает окружающий его мир трезво и любое чудо для него является естественным. Иван не критикует поведение других, он прямо говорит им об этом не обращая внимание на ранг, пусть это и родные братья или сам государь. Он отходчив, способен прощать чужие проступки. Иван старается самостоятельно выполнять свои обязанности, не теряет чувство собственного достоинства. Даже Царь-девице, в лицо говорит о том, что она «вовсе не красива». Иван является подлинным олицетворением лучших моральных качеств народа. В образе Ивана представлен дух народа доброго, незлопамятного, готового прийти на помощь и выполнить требования и приказы правителя.

Повествование движется стремительно и свободно, живописные картины меняются одна за другой, можно узнать в них уездную Русь, которая в будни пашет землю, торгует, хитрит, а в праздники – поет, пляшет, плачет, молится, бранится, мечтает о лучшей доле.

Автор обобщает в сказке русский национальный характер, показывая его сильные и слабые стороны. Духом народа пропитана вся сказка. Все герои, кроме заморской Царь-девицы, представляют единый национальный характер, все говорят бойко и красиво, думают и переживают по-русски. Контрасты национального типа в сказке выражают мнение самого народа о себе самом: лукавый ум и наивность, лень и трудолюбие, здравый смысл и глупость, восхищение красотой и чудом.

Создание идеального общества, которое нам показывает автор глазами Ивана и является русской национальной идеей в сказке.

Ершов описывает три царства – земное, небесное и подводное. Первое – земное подробно описано: «За горами, за лесами, за широкими полями…» Не только широкие просторы имеет земное царство, но и свою погоду, свои обычаи, уклад царского и крестьянского быта. Это самое густонаселённое царство: тут нашли свой дом царь и его слуги, крестьяне и стрельцы, звери и птицы. Небесное царство не отличается от земного, хотя «земля – то голубая», те же терема с русскими православными крестами, забор с воротами, сад.

Можно сказать, что это характеристика идеального общества, к которому нужно стремиться: «Эко диво! эко диво! Наше царство хоть красиво... А как с небом-то сравнится…».

Подводное же царство противоречивое: оно велико, но не больше земного; его жители необычны, но подчиняются друг другу по законам земного царства. Все три царства являются одним целым. Они подчиняются одним и тем же социальным законам, в отношении мироустройства – по законам восприятия мира тружеником-землепашцем.

Но, помимо этого, показан гнет крестьянского народа. Сначала дворяне и царь обирают народ: царь бесцеремонно считает вещи Ивана своими. И требуя у него перо Жар – птицы, кричит:

«В силу коего указа

Скрыл от нашего ты глаза….

Жароптицево перо?».

Не только царь является главным притеснителем народа, с ним хозяйничает и вся его челядь. Автор описывает всю картину собирательства народа. Притесняются не только крестьяне, но и дворовые люди.

Сколько бы ни трудился народ, все равно он остается нищим.

«Сколь пшеницы мы не сеем,

Чуть насущный хлеб имеем,…

А исправники дерут.»

«Градской отряд» во главе с городничим свидетельствует о том, что господствует полицейский режим. С народом обращаются жестоко: сторож кричит, бьет людей бичом. Но народ, не протестует и молчит. Надсмотрщики, конные отряды во главе с городничим, «расшевеливающие народ» раскрывают всю картину крепостнической Руси, но народ еще не готов противиться государю и поэтому молча терпит все притеснения.

В образе главных героев Ивана и Конька-Горбунка автор выразил все идеалы русского народа: естественная красота и доброта человечности. Завистливые и ненасытные бояре и дворяне, да и сам царь должны уже уступить место «дураку» Ивану.

Это прежние подданные жестокого царя в конце сказки уже с радостью признают его «водителем всего». Иван является подлинным олицетворением лучших моральных качеств народа. Согласно вековой традиции сказки, обидная кличка «дурак» означает всеобщее признание житейской неприспособленности, непрактичности младшего брата, слишком честного для того, чтобы быть лгуном.

Своим укоризненным обращением к старшим братьям Иван выражает моральную чистоту и прямоту:

«Хоть Ивана вы умнее,

Да Иван-то вас честнее:

Он у вас коней не крал...».

Вера в победу дружбы над силами зла выражена в изображении отношений Ивана и его верного конька. Горбунок всегда рад Ивану, поэт говорит, что он вертится у ног Ивана, хлопает от радости ушами, приплясывает. Горбунок делит все радости и печали Ивана. Жалеет его, успокаивает и помогает:

«Что, Иванушка, невесел?

Что головушку повесил?.....

«Велика беда, не спорю;

Но могу помочь я горю…..»

Когда настало время самого сурового испытания – прыгать в кипящий котел, Горбунок сказал, что теперь понадобится вся его дружба. Это возможно и придало Ивану решимость прыгнуть котел:

«И скорее сам я сгину,

Чем тебя, Иван, покину».

Таким образом, рассмотрев отражение национальной идет в рамках сказочного произведения, мы можем сделать вывод, что к чертам национального менталитета русского народа относятся религиозность русского народа; склонность к духовному коллективизму; противоречивость русской души и склонность к крайностям; и неизменное стремление к пониманию добра и зла, а также отмечается воздействие внутреннего географического фактора, т.е. необъятность, безграничность, бесконечность русской земли и русской души [10, c. 214–246].

Народная мудрость представляет характер русского менталитета. Это дает нам право видеть в русской сказке отражение национального менталитета, народного мироощущения, мировосприятия, мировоззрения, т.е. национальной идеи.