Методические рекомендации по проведению литературной гостиной «А я с собой свою Россию В дорожном уношу мешке…»

А я с собой свою Россию
В дорожном уношу мешке

Цель:развитие ценностно-смысловой сферы личности школьника через прочтение и осмысление художественных произведений и дневников писателей и поэтов-эмигрантов, в которых отражено глубокое чувство любви к Родине и искренние переживания за ее судьбу.

Задачи:

1. Сформировать у школьников ценностное отношение к истории русской эмиграции ХХ века.

2. Развивать читательские умения, навыки анализа художественного текста, эмоциональную отзывчивость обучающихся в процессе художественного чтения.

3. Способствовать формированию трепетного и уважительного отношения обучающихся к своей Родине, к ее историческому прошлому.

Автор-составитель и ведущий: Елена Вячеславовна Шарпалова, учитель русского языка и литературы высшей категории МБУ «Школа №89» г. Тольятти Самарской области

Ход мероприятия

Отрывок из фильма «Русские без России» («Никогда, ни у кого из них не было сомнения в том, что они вернутся…»)

Сегодня мы вспомним самые болезненные для нас и нашей страны годы. Годы раскола, годы, когда родные братья в семьях не могли понять друг друга, годы, когда миллионы людей оказались лишними в своей стране.

Когда благословенный час –
 Мечта сестры, желанье брата –
 В чужой стране придет для нас
 Пора желанного возврата? 
 Давно без Родины живем,
 Забыты там, и здесь – чужие,
 Горим невидимым огнем,

Не мёртвые и не живые. (В.Диксон)

И вот мы остались без родины,

И вид наш и жалок, и пуст,

Как будто бы белой смородины

Обглодан раскидистый куст. (И.Северянин)

Не мёртвые и не живые наши соотечественники покидали родную землю. Кем же они были? Большая часть – белые офицеры и солдаты с семьями, казаки, навсегда оставшиеся преданными той присяге, которую давали императору и Великой Российской империи с её историческим укладом.

Уходя на пароходах, офицеры и казаки были вынуждены оставить на берегу своих коней, своих верных боевых товарищей. Кони, не вынося разлуки с хозяином, метались на берегу, плыли за пароходами. Их же хозяева, смотря на верных коней, плакали и вынуждены были стрелять в них, чтобы те не мучились и не достались врагам.

Уходили мы из Крыма 
Среди дыма и огня; 
Я с кормы все время мимо 
В своего стрелял коня. 

А он плыл, изнемогая, 
За высокою кормой, 
Все не веря, все зная, 
Что прощается со мной. 

Сколько раз одной могилы 
Ожидали мы в бою. 
Конь все плыл, теряя силы, 
Веря в преданность мою. 

Мой денщик стрелял не мимо - 
Покраснела чуть вода... 
Уходящий берег Крыма 
Я запомнил навсегда. (Н.Туроверов)

Фрагмент фильма «Тамо далёко» (37.30-38.16)

Помню горечь соленого ветра, 
Перегруженный крен корабля; 
Полосою синего фетра 
Уходила в тумане земля; 

Но ни криков, ни стонов, ни жалоб, 
Ни протянутых к берегу рук, – 
Тишина переполненных палуб 
Напряглась, как натянутый лук, 

Напряглась и такою осталась 
Тетива наших душ навсегда. 
Черной пропастью мне показалась 
За бортом голубая вода. (Н.Туроверов)

Фрагмент фильма «Русские без России. Пролог». Об уходе из Крыма. (7.40-9.05)

Уезжала также русская интеллигенция, которая не смогла принять новой советской власти и её политики. Это писатели и поэты (Шмелёв, Бунин, Куприн, Набоков, Северянин, Гиппиус, Цветаева, Ходасевич, Тэффи и др), музыканты (Рахманинов, Прокофьев, Вертинский, Шаляпин), художники (Шагал, Бенуа, Коровин, Рерих)

Шмелёв, потерявший сына, расстрелянного большевиками, пишет: «Мне нужно отойти подальше от России, чтобы увидеть ее все лицо, а не ямины, не оспины, не пятна, не царапины, не гримасы на ее прекрасном лице. Я верю, что лицо ее все же прекрасно. Я должен вспомнить его. Как влюбленный в отлучке вдруг вспоминает непонятно-прекрасное что-то, чего и не примечал в постоянном общении. Надо отойти».

Из «Воспоминаний» писательницы Тэффи:«Конечно, не смерти я боялась. Я боялась разъяренных харь с направленным прямо мне в лицо фонарем, тупой злобы. Холода, голода, тьмы, стука прикладов о паркет, криков, плача, выстрелов и чужой смерти. Я так устала от всего этого. Я больше этого не хотела. Я больше не могла».

“Сейчас вернуться в Петербург трудно, поезжайте пока за границу, - посоветовали мне. – К весне вернетесь на родину.

Чудесное слово – весна. Чудесное слово – родина…

Весна – воскресение жизни. Весной вернусь.

Последние часы на набережной у парохода “Великий князь Александр Михайлович”.

Суетня, хлопоты и шепот. Да, шепчут, оглядываются. Все-то им страшно, все страшно, и не успокоиться, не опомниться до конца дней, аминь.

Дрожит пароход, бьет винтом белую пену, стелет по берегу черный дым.

И тихо-тихо отходит земля.

Не надо смотреть на нее. Надо смотреть вперед, в синий широкий свободный простор…

Но голова сама поворачивается, и широко раскрываются глаза, и смотрят, смотрят…

И все молчат. Только с нижней палубы доносится женский плач, упорный, долгий, с причитаниями.

Страшный, черный, бесслезный плач. Последний. По всей России, по всей России…

Дрожит пароход, стелет черный дым.

Глазами, широко, до холода в них, раскрытыми, смотрю. И не отойду. Нарушила свой запрет и оглянулась. И вот, как жена Лота, застыла, остолбенела навеки и веки видеть буду, как тихо- тихо уходит от меня моя земля” (Тэффи)

Всего в первую волну эмиграции страну покинуло около 2миллионов человек

Среди них и те, кого принудительно выслали из страны на так называемом «философском» корабле, те, чьи философские и политические взгляды могли быть особенно опасны новой власти. Бердяев, Ильин, Замятин и др.

17 июля в письме к Сталину Ленин пишет: «Комиссия ... должна предоставить списки, и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистить Россию надолго... Всех их – вон из России. Арестовать несколько сот и без объявления мотивов – выезжайте, господа!» 

Высылка интеллигенции была беспрецедентным в мировой истории актом: власть добровольно и целенаправленно снижала умственный и духовный потенциал народа, высылая из страны наиболее образованных, творческих и талантливых людей. 

Париж. Берлин. Белград. София. Харбин. Шанхай. Прага. Рига. Сидней.

Чем же жили они в чужом краю, потеряв всё, что было дорого там, в той жизни? А жили они только Россией. Эти люди приняли как крест своё изгнание. Большинство даже самой образованной интеллигенции вынуждено было работать подсобными рабочими, прачками, грузчиками, таксистами, продавцами… Но вечером, в кругу друзей все разговоры были только о ней, далёкой и такой близкой России.

Наш дом на чужбине случайной,
 где мирен изгнанника сон,
 как ветром, как морем, как тайной,
 Россией всегда окружен. (Набоков)

Принесла случайная молва

Милые, ненужные слова:

"Летний сад, Фонтанка и Нева".

Вы слова залетные, куда?!

Тут шумят чужие города,

И чужая плещется вода,

И чужая светится звезда.

Вас ни взять, ни спрятать, ни прогнать...

Надо жить, не надо вспоминать,

Чтобы больно не было опять,

Чтобы сердцу больше не кричать…( А.Вертинский)

Но не вспоминать они не могли. Они жили Россией. Они думали, писали, мечтали о ней. Говорят, что если всё время смотреть на раны – они не заживают. Такой незаживающей раной для них была память о России.

И совсем я не здесь,

Не на юге, а в северной, царской столице.

Там остался я жить. Настоящий. Я – весь.

Эмигрантская быль мне всего только снится-

И Берлин, И Париж, и постылая Ницца. (Г.Иванов)

Лучина

До Эйфелевой — рукою

Подать! Подавай и лезь.

Но каждый из нас — такое

Зрел, зрит, говорю, и днесь,

Что скушным и некрасивым

Нам кажется ваш Париж.

"Россия моя, Россия,

Зачем так ярко горишь?" (М.Цветаева)

РОДИНА (КОГДА ИЗ РОДИНЫ ЗВЕНИТ НАМ...)

Когда из родины звенит нам

сладчайший, но лукавый слух,

не празднословно, не молитвам

мой предается скорбный дух.

Нет, не из сердца, вот отсюда,

где боль неукротима, вот -

крылом, окровавленной грудой,

обрубком костяным - встает

мой клекот, клокотанье: Боже,

Ты, отдыхающий в раю,

на смертном, на проклятом ложе

тронь, воскреси - ее... мою!.. (В.Набоков)

К РОДИНЕ

Ночь дана, чтоб думать и курить

и сквозь дым с тобою говорить.

Хорошо... Пошуркивает мышь,

много звезд в окне и много крыш.

Кость в груди нащупываю я:

родина, вот эта кость - твоя.

Воздух твой, вошедший в грудь мою,

я тебе стихами отдаю.

Синей ночью рдяная ладонь

охраняла вербный твой огонь.

И тоскуют впадины ступней

по земле пронзительной твоей.

Так все тело - только образ твой,

и душа, как небо над Невой.

Покурю и лягу, и засну,

и твою почувствую весну:

угол дома, памятный дубок,

граблями расчесанный песок. (В.Набоков)

Строчки из дневников Бунина: «Очень хочу домой», «Плакал о России», «Всё думаю: если бы дожить. Попасть в Россию».

Леонид Андреев: «Мне страшно! Как слепой мечусь я в темноте и ищу Россию. Где моя Россия? Мне страшно. Я не могу жить без России. Отдайте мне Россию, верните, верните…»

«Есть, конечно, писатели такие, что их хоть на Мадагаскар посылай на вечное поселение – они и там будут писать роман за романом, – писал А.И.Куприн, – а мне все надо родное, всякое – хорошее, плохое – только родное».

К РОССИИ

Отвяжись, я тебя умоляю!

Вечер страшен, гул жизни затих.

Я беспомощен. Я умираю

от слепых наплываний твоих.

Тот, кто вольно отчизну покинул,

волен выть на вершинах о ней,

но теперь я спустился в долину,

и теперь приближаться не смей.

Навсегда я готов затаиться

и без имени жить. Я готов,

чтоб с тобой и во снах не сходиться,

отказаться от всяческих снов;

обескровить себя, искалечить,

не касаться любимейших книг,

променять на любое наречье

все, что есть у меня,- мой язык.

Но зато, о Россия, сквозь слезы,

сквозь траву двух несмежных могил,

сквозь дрожащие пятна березы,

сквозь все то, чем я смолоду жил,

дорогими слепыми глазами

не смотри на меня, пожалей,

не ищи в этой угольной яме,

не нащупывай жизни моей!

Ибо годы прошли и столетья,

и за горе, за муку, за стыд,-

поздно, поздно!- никто не ответит,

и душа никому не простит. (В.Набоков)

Отрывок из фильма «Русские без России. Врангель» (каждый Новый год – «В этом году вернёмся на Родину») (31.09-31.40)

«…Первое время и вообще в эмиграции, и в литературной ее части очень распространено было чувство: «Все это ненадолго. Скоро вернемся». Но жизнь другое показывала и медленным, тяжелым ходом своим говорила: «Нет, не скоро. И вернее всего, не видать вам России. Устраивайтесь тут, как хотите. Духа же не угашайте», – последнее добавлялось уже как бы свыше, для укрепления и подбодрения». (Б.Зайцев)

Н. Тэффи. Ностальгия

«Вчера друг мой был какой-то тихий, все думал о чем-то, а потом усмехнулся и сказал: «Боюсь, что в довершении всего у меня еще начнется ностальгия».
Я знаю, что значит, когда люди, смеясь, говорят о большом горе. Это значит, что плачут.
Не надо бояться. То, чего вы боитесь, уже пришло.
Я вижу признаки этой болезни и вижу их все чаще и чаще.
Приезжают наши беженцы, изможденные, почерневшие от голода и страха, отъедаются, успокаиваются, осматриваются, как бы наладить новую жизнь, и вдруг гаснут.
Тускнеют глаза, опускаются вялые руки и вянет душа – душа, обращенная на восток.
Ни во что не верим, ничего не ждем, ничего не хотим. Умерли.
Боялись смерти большевистской – и умерли смертью здесь.
Вот мы – смертью смерть поправшие.
Думаем только о том, что теперь там. Интересуемся только тем, что приходит оттуда.
А ведь здесь столько дела. Спасаться нужно и спасать других. Но только мало осталось и воли и силы…

– Скажите, ведь леса-то все-таки остались? Ведь не могли же они леса вырубить: и некому, и нечем.
Остались леса. И трава зеленая-зеленая, русская.
Конечно, и здесь есть трава. И очень даже хорошая. Но ведь это ихняя трава, а не наша травка-муравка.
И деревья у них, может быть, очень даже хороши, да чужие, по-русски не понимают.
У нас каждая баба знает – если горе большое и надо попричитать – иди в лес, обними березоньку, крепко, двумя руками, грудью прижмись, и качайся вместе с нею, с белою, со своею, с русской березонькой!
А попробуйте здесь: «Пойдемте в Булонский лес обнять березу!»
Переведите русскую душу на французский язык… Что? Веселее стало?
Помню, в начале революции, один из будущих большевиков, давно не бывший в России, долго смотрел на маленькую пригородную речонку, как бежит она, перепрыгивая с камушка на камушек, струйками играет, простая, бедная и веселая. Смотрел он, и вдруг лицо у него стало глупое и счастливое: «Наша речка, русская…».
Как тепло! Ведь, пожалуй, скоро и там сирень зацветет».

Из дневников писателя Шмелёва: «Счастливы писатели с душой крепкой. А у меня она вся изранена, вся прорвана. Воздуха мне нет, я чужой здесь, в этой страшной шумом Европе. Она меня еще больше дырявит, отбивает от моего. Хоть в пустыню беги…»

“Доживаем дни свои в стране роскошной, чужой. Все — чужое. Души-то родной нет, а вежливости много... Все у меня плохо, на душе-то”

Иван Бунин

Когда-то я стал вести список моих знакомых, умерших на чужбине. Горько сказать, смерть то и дело косила моих друзей и близких или просто тех, с кем я был знаком. И я долго недоумевал, в чем дело: умирали не только от старости и болезней, гораздо чаще уходили в цветущем возрасте. В чем же загадка? И однажды я понял горькую истину: русский человек плохо приживается на чужой почве.

А было недавно, а было давно,
И даже могло и не быть…
Как много, на счастье, нам помнить дано,
Как много, на счастье, забыть…
В тот год окаянный, в той черной пыли,
Омытые морем кровей,
Они уходили не с горстью земли,
А с мудрою речью своей.
И в старый-престарый прабабкин ларец
Был каждый запрятать готов
Не ветошь давно отзвеневших колец,
А строчки любимых стихов.
А их увозили – пока – корабли,
А их волокли поезда…
И даже подумать они не могли, 
Что это «пока» – навсегда! (А.Галич)

Многие из эмигрантов, уехав из страны, избежали страшной мученической смерти, однако жизнь вне Родины была для них не меньшей пыткой…

Расстрел

Бывают ночи: только лягу,

в Россию поплывет кровать;

и вот ведут меня к оврагу,

ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,

где спички и часы лежат,

в глаза, как пристальное дуло,

глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею,-

вот-вот сейчас пальнет в меня!-

я взгляда отвести не смею

от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья

коснется тиканье часов,

благополучного изгнанья

я снова чувствую покров.

Но, сердце, как бы ты хотело,

чтоб это вправду было так:

Россия, звезды, ночь расстрела

и весь в черемухе овраг! (В.Набоков)

Вне Родины росли и дети русских эмигрантов. Однако росли в русских традициях, говорили на русском языке и от отцов и матерей впитали и несли в своём сердце её, Русь.

Ни к городу и ни к селу -
Езжай, мой сын, в свою страну, -
В край - всем краям наоборот! -
Куда назад идти - вперед
Идти, - особенно - тебе,
Руси не видывавшее

Дитя мое... Мое? Ее -
Дитя! То самое былье,
Которым порастает быль.
Землицу, стершуюся в пыль,
Ужель ребенку в колыбель
Нести в трясущихся горстях:
"Русь - этот прах, чти - этот прах!"

От неиспытанных утрат -
Иди - куда глаза глядят!
Всех стран - глаза, со всей земли -
Глаза, и синие твои
Глаза, в которые гляжусь:
В глаза, глядящие на Русь. (М.Цветаева)

Россия осталась болью в сердце не только самих эмигрантов, но и их детей. И эту боль они пронесли через всю жизнь.

Нас раскидало, как в море льдины,

Расколошматило, но не разбив.

Культура русская всегда едина

И лишь испытывается на разрыв.

Куприн вернулся, чтоб умереть,

Как под обложкой вернулся Бунин,

Вам возвращаться и впредь, и впредь.

Хоть скройся в Мекку, хоть прыгни в Лену,

В кишках – Россия. Не выдрать! Шиш!

Невозвращенства в России нету.

Из сердца собственного не сбежишь.

С ней не расстаться, не развязаться.

Будь она проклята, по ней тоска

Вцепилась, будто репей рязанский,

В сукно парижского пиджака.

Но если в книгах родная пасмурь

И скрип до боли родной, в избе,

Такая книга – как русский паспорт,

Который выписан сам себе. (Е.Евтушенко)

Они действительно выписывали сами себе русские паспорта, возвращаясь в Россию в своих стихах, прозе и песнях.

Песня А.Галич «Кода я вернусь...»

Я родился в Москве. Я дыма
Над польской кровлей не видал,
И ладанки с земли родимой
Мне мой отец не завещал.
России – пасынок, а Польше –
Не знаю сам, кто Польше я.
Но: восемь томиков, не больше, - 
И в них вся родина моя.
Вам – под ярмо ль поставить выю
Иль жить в изгнании, в тоске.
А я с собой свою Россию
В дорожном уношу мешке