Статья «Сказовые рассказчики-авантюристы в произведении льва лунца «через границу»

СКАЗОВЫЕ РАССКАЗЧИКИ-АВАНТЮРИСТЫ В ПРОИЗВЕДЕНИИ ЛЬВА ЛУНЦА «ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ»

Сабирова Л. А., кандидат филологических наук

В развитии русской литературы 1920-х годов большое значение имела сказовая форма повествования. Ее актуализация в рассказах Л.Н. Лунца связана как с характером эпохи, так и с творческой индивидуальностью художника. Эпоха 1920-х годов воспроизвела социально и культурно «чужое» для традиционного литературного повествования слово. Внимание к нему проявил и молодой писатель Лев Лунц. Загадочность души человека, сложность его мировосприятия автор пытается выразить через слово самого объекта изображения. Рассказчики организуют текст произведения «Через границу». Но это не традиционно-литературный, а сказовый рассказчик, личность не литературная, а, как правило, человек «массы», которому «отдано право вести рассказ». Авторское слово в сказовом повествовании отсутствует или служит небольшой рамкой. Сказ – это имитация спонтанной устной речи. Эту черту сказа, как главную, отмечали первые исследователи сказа – Б.М. Эйхенбаум [1], Ю. Н. Тынянов [2]. Но В. В. Виноградов [3] и М. М. Бахтин [4] приходят к заключению, что главное в сказе все же не установка на устную речь, а «работа» автора «чужим словом», чужим сознанием. Современные исследователи В. Шмидт [5], Е.Г. Мущенко, В.П. Скобелев, Л. Е. Кройчик [6], синтезируя эти подходы к изучению сказа, рассматривают сказ как «двуголосое» повествование от лица персонажа-рассказчика, построенное на «чужом слове», соотнесенном со словом авторским, ориентированное на слушателя. «Рассказчик в сказе не только субъект речи, но и объект речи. Традиционно выделяются два типа сказа: «орнаментальный» (представлен целой гаммой сменяющих друг друга голосов и масок) и «характерный» (выполняет функцию авторской маски по отношению к реальному автору) [7]. В повествовании сказового типа исследователи выделяют разные виды рассказчика. Например, рассказчик, не являющийся героем, который лишь повествует о событиях, не участвуя в них. Его рассказ характеризует не только персонажей и события, о которых он повествует, но и его самого [8, 15]. А вот герой-рассказчикведет повествование от своего имени и является в то же время одним из персонажей произведения. Все происходящее преломляется через его сознание. Если в ХIХ веке сказовое повествование для писателей было яркой возможностью изобразить человека из народа, и делалось это с сочувствием к герою, то в ХХ веке писатели прибегают к сатирическому, комическому или пародийно-ироническому сказу, исследуя мещанское сознание обывателя и «новую» действительность, породившую уродливый быт и паразитическое сознание [9, 14]. Существует и «такая интересная разновидность сказа: так называемый письменный сказ» [10, 14], который встречается, например, в рассказе М. Зощенко «Честный гражданин», имеющий подзаголовок «Письмо в милицию» и написанный в форме доноса [11, 14], или рассказе Л. Лунца, о котором и пойдет речь.

Субъектная организация эпического повествования в письмах «Через

границу» сложна. Рассказ начинается письмом супружеской четы Бомзиков. Затем следует дружеское послание молодого писателя Льва Озерова, охотника за «сюжетами» и «невредными» представительницами женского пола для «очаровательного времяпрепровождения». В сложном стилистическом узоре текста звучит слово еще многих персонажей, дорисовывая красочную картину многоголосия произведения. Один из героев, несомненно, близок автору. Это молодой писатель – Лев Озеров [12,400]. «Мишка, дорогой!.. Удираю в Польшу!» – начинает письмо Лев Озеров и объясняет причину своего отъезда в Польшу: «…И не то, разумеется, чтобы я был против Советской власти – славные ребята эта Советская власть… Понимаешь ли, не о чем писать, нет сюжетов. Поклон нашим ребятам. Лев Озеров».[13,54]. Балагур и острослов, легкомысленный и в то же время остроумный искатель приключений, которые могут лечь в основу сюжетов его будущих произведений, герой-рассказчик напоминает Остапа Бендера из романа «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова манерами общения, поведения и остроумными авантюрами: «Я живу здорово. Жрать нечего, живот сводит с голодухи, но весело. Днем и вечером бегаю по городу: ищу работы. Приключений бездна» [13,60]. Рассказывая о своих делах и проделках, он, случайно, показывает словом свои человеческие задатки. Выдумщик, интриган, арестованный Озеров разыгрывает в ЧК целый спектакль, критикуя власть:«…я спрятал свои бриллианты, а сейчас пишу заявление в Губчека, чтобы оттуда приехали и забрали их, ибо боюсь, что здешние власти падкие до презренного металла, забудут о своем рабоче- крестьянском долге» [13, 57]. Лев наделен необыкновенной энергией, неослабевающим жизненным азартом. Чтобы добыть средства к существованию, пробует сняться в кино: «Я-де знаменитый актер» [13, 61], – говорит он, насмехаясь над собой. Потерпев фиаско на актерском поприще, он не упал духом и занялся «мелкими промыслами. Между прочим сделался посыльным» [13, 61], переносит вещи приезжих: «а почему мне не быть носильником?»[13, 59], устраивает спектакли с переодеванием, чтобы обманом добыть пропитание. Но Лев Озеров – это вряд ли герой-плут традиционный для европейской литературы, хотя его поведение очень напоминает выходки авантюриста из приключенческого романа. Герой-плут никогда не становится на дорогу плутовства по физической необходимости, как это делает Озеров: «Жрать нечего, живот сводит с голодухи, но весело. Днем и вечером бегаю по городу: ищу работы…»[13,60]. Кроме описания авантюр, в которые пускается герой, чтобы выжить и собрать материал для своих будущих повестей, слово героя выражает и его критическое отношение к современной действительности. Давясь смехом, Озеров рассказывает о взяточничестве, царящем на границе в органах ЧК: «Ох, Мишка! Что за нравы! Вот была потеха, когда нас арестовали. Какие рожи были у этих толстых Бомзиков. Кстати, эти черти дали кому-то колечко и удрали. И так чуть ли не все арестованные…» [13, 57]. Яркое сознание авантюриста подчинено не чувству самосохранения: «Вижу я: табак дело, пропал мой сюжет, и давай просить: арестуй да арестуй» [13, 56], но стремлению к острым ощущениям, разного рода приключениям и авантюрам, которые герой стремится сам пережить ради того, чтоб написать «повестушку-другую»[13,54]. В пренебрежительной интонации героя, вероятно, скрыта авторская оценка легкомысленного отношения некоторых писателей к творческому процессу, а также выражено легкое отношение Озерова ко всему в жизни, даже к творчеству. Деятельная натура героя находит отражение в его слове, строении фраз, интонации. Он становится демиургом своего письма, творчества и сюжета своей жизни.

В своих письмах Озеров знакомит читателя еще с одним мошенником – начальником пограничного ЧК. Два авантюриста и мошенника. Но совершенно разные. Лев полон жизни и веселой энергии: «И вот меня честь честью и переправили. Какой сюжет, Мишка! И ни копейки не стоил» [13,57]. Рядом с ним чекист выглядит как мумия. Жизнь оставляет его. Жажда обогащения иссушает его ум, поэтому герой практически лишен слова, его поведение комментируют эпизодичные персонажи: «У нас в ЧК начальник спятил. Велел поднять пол, и сам командует. Сняли мы пол, а он со свечкой шарит и ругается…<…> …Не иначе – с ума сошел…» [13, 57].

Комический характер слова Льва Озерова создается благодаря эклектичной речи героя-рассказчика. В речи встречаются и сниженные обороты речи: «у всех вещей уйма», «скука здесь смертная», «подстрелил одну невредную девицу», «деньгу зашибить» [13 ,56], и бранная лексика: «чертова кукла» [13, 56], «прочей дряни», «городишко здесь - дрянь» [13, 57], и романтические обороты высокого стиля: «времяпрепровождение очаровательное». Можно сделать вывод, что со словом Лев Озеров обращается довольно небрежно, хотя у него есть понятие и о стилях, и о речевых жанрах. Среди писем Льва Озерова есть одно, являющееся пародией на произведение высокого стиля. Из пародии видно, что Озеров прекрасно знает и чувствует язык современной жизни и язык, на который создает пародию.

В письмах Льва Озерова часто встречаются слова и выражения, которые выдают его еврейское происхождение: гевалт, каратики: «…толстые Бомзики провезли, оказывается, все свои каратики в платяной щетке, а теперь потеряли эту щетку. Гевалт!»[13, 60]. Это роднит слово Озерова и Бомзиков. Лев не демонстрирует своего еврейского происхождения, но и не скрывает его: «А почему мне не быть Ич-Мейером?» [13, 63]. Бомзики и Озеров – два полюса одного сознания, поэтому неразлучны и, по воле автора, попадают в похожие ситуации, участвуют в одних и тех же приключениях. Они по-разному относятся к действительности, но выходят примерно одинаково из затруднительных положений. Однако, судя по речи Озерова, он пренебрежительно относится к своим «вечным спутникам»: «Какие рожи были у этих толстых Бомзиков» [13, 57]. Герою-рассказчику не симпатична страсть Бомзиков к деньгам: «…потеряли щетку с бриллиантами… <…>… ревут – идиоты» [13, 60], измена своему национальному самосознанию: «…мы же отреклись от своего народа»[13, 60], поэтому они для него не евреи, а «жиды». Лев Озеров бывает циничен, но у него, как у Остапа Бендера, есть свой идеал – быть писателем и жить в Советской России, а из всех чувств – дружба для него превыше всего: «Мишка дорогой! Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо, но не писать не могу! Потеха!»[13, 60], «Мишка! Ура! Ура! Ура! Я пишу тебе, как видишь, из Советской России» [13, 65]. По интонации речи говорящего видно, что герой скучает по другу, не может не поделиться с ним тем, что чувствует или своей радостью по поводу возвращения на родину.

Перу Льва Озерова принадлежит шесть писем. Другие шесть писем принадлежат Аарону Бомзику, не отделяющему себя от своей супруги Анны, с которой они уже давно стали единым целым: «Ой, мне с Анцей больно!» [13, 55]. Изображая еврейскую супружескую чету Аарона и Анны Бомзиков, Лев Лунц не просто создает типичный образ вечно жалующегося на жизнь еврея, но решает и стилистическую задачу. «Еврейская» тема усиленно разрабатывалась еще в русской дореволюционной юмористике (Напомню рассказы А.Т.Аверченко, Тэффи), влияние этой традиции видно и в рассказе

«Через границу»[14, 399]. Речь героя отличают речевые недочеты, которые характерны для русской речи евреев, несогласованность падежных окончаний и неуместное употребление предлогов: «…мы с Анцей решили ехать вовсе за границу» [13, 54] (наречие «вовсе» употреблено в значении «навсегда»), «Мы с Анцей продрогли, так что, наверное, заболеем на воспаление легких» [13, 55]. Риторический вопрос «И что вы думаете?» и сразу же следующий ответ: «Я-таки заплатил». Частица «таки»характерна для утвердительных предложений русско-еврейской речи. Часто в стилизованной речи Аарона Бомзика употребляется фразеологизм типичный для еврейской речи: «…чтоб мы с Анцей так жили, как они были фальшивы» [13, 66]. В речи героя встречается восклицание, которое тоже является отличительным знаком еврейской речи: «Фе!». Интонация, с которой произносится это восклицание, зависит от смысла, что вкладывают в него персонажи: «Тогда я сказал: «Евреи! Как вам не стыдно! Ведь нас же расстреляют!». Тогда они сказали: «Фе!» - содержательно это восклицание выражает мысль, которую можно передать в нескольких фразах: «Не расстреляют! И жандармы, и красноармейцы «падки до презренного металла», поэтому мы знаем, что делаем, никто нам не будет чинить препятствий». Так, или приблизительно так, мог бы прозвучать ответ. «Тогда я сказал: «Если фе, так у меня же тоже есть парочка английских фунтов» [13, 58] В данное восклицание Бомзика вложен ответ на предыдущее содержательное восклицание «братьев-евреев»: «Если вы уверены, что нам ничего не угрожает, то я тоже могу предложить «взяточку» господам жандармам и красноармейцам и поддержать процесс торговли». Лунц не случайно обращается к еврейской речи, интересной тем, что в ней проявлена специфика жизни современного языка: смысл извлекается не из словарного значения слова, а из контекста, из звучания слова, из интонации. Мастерски пародируя русскую речь евреев, автор демонстрирует мироощущение евреев-авантюристов:«Мы-таки сделали дела в Польше»[13, 66], их место в мировом социуме: «И когда мы приехали в гостиницу, нам сказали: «Здесь Ич-Мейерам жить не вольно»[13, 60], показывает действительность в негативном аспекте:«Нас-таки арестовали на границе и чуть не расстреляли.<…> мы отдали им наше последнее колечко» [13, 66], личное отношение к некоторым негативным чертам национального характера:«…мы же отреклись от своего народа» [13, 60].

Таким образом, при несомненной советской настроенности главного героя-рассказчика и самого автора объективный смысл произведения приобретает характер едкой сатиры не на «отдельные» отклонения и факты коммунистической доктрины, не на «пережитки » прошлого, а, как это ни странно, на миропорядок, возникший после революции. «Наличие такого наблюдателя и экспериментатора», как Озеров «делает любые части советского мира потенциально уязвимыми, бросает на них крамольную тень абсурда и относительности, даже если фактически показанные действия достаточно невинны и обращены на вторичные объекты» [15, 45]. Позицию Озерова подтверждают или иллюстрируют другие рассказчики, но именно Озеров верит в то, что в приграничных районах советская власть все же наведет порядок: «Смотрю: то самое начальство чекистское, а тут как раз ревизия из Губчека [13,65]» и только он с радостью пишет о своем возвращении, выражая ликование троекратным «ура» и обилием восклицательных знаков: «Мишка! Ура! Ура! Ура! Я пишу тебе, как видишь из Советской России» [13,65]. Озеров одарен гораздо богаче, чем требуется для его сатирической роли. Он не просто мошенник и авантюрист, в его сознании кроются честолюбивые замыслы, но в тоже время он критичен по отношению к себе. Его образ напоминает честолюбивых героев классического европейского романа XIX века. Но здесь проявляется ирония подобная иронии Гофмана. Жизненная позиция Озерова, «…как и позиция любого энтузиаста, всегда наделяется долей некоторой ущербности, поскольку энтузиаст склонен игнорировать неписанные законы общественного поведения»[16, 343]. Герой Лунца «живет в другое время, в другой исторической обстановке и это превращает его в комического двойника героев»[17, 49] Стендаля и Бальзака.

Повествование в рассказе Л. Лунца ведется в сказовой манере. Но это пародийный, иронический сказ. Тип сказового повествования – характерный, ведется героями-рассказчиками. В стилистическом полотне рассказа представлены речевые потоки разных субъектов речи. За определенным стилем речи стоит субъект сознания, который «в слове выражает свою точку зрения на мир»[18, 142].

Литература.

1. Эйхенбаум Б. М. Литература: Теория, критика, полемика. Л., 1927; Эйхенбаум Б. М. Сквозь литературу: Сб. стат. Л., 1924.

2. Тынянов Ю. Н. Поэтика. Теория литературы. Кино. М., 1977.

3. Виноградов В. В. О языке художественной прозы. М., 1980.

4. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. – М., «Художественная литература», 1972.

5. Шмидт В. Нарратология. М.,2003.

6. Мущенко Е. Г., Скобелев В. П., Кройчик Л. Е. Поэтика сказа. Воронеж, 1978.

7. Каргашин И. А. Сказ в русской литературе. Вопросы теории и истории. Калуга, 1996.

8. Орлова Е.И. Образ автора в литературном произведении. Учеб. пособие. М., 2008.

9. Там же.

10. Там же.

11. Там же.

12. Лемминг Е. Комментарии // Л. Лунц «Обезьяны идут!». Собрание произведений. СПб: ООО «Инапресс», 2003.

13. Л. Лунц «Обезьяны идут!» Собрание произведений. – СПб.: ООО «Инапресс», 2003.

14. Лемминг Е. Там же.

15. Щеглов Ю. К. Романы И. Ильфа и Е. Петрова. // Спутник читателя. Wien, 1990, т. 1.

16. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. – М., «Художественная литература», 1972.

17. Щеглов Ю. К. Там же.

18. Корман Б. О. Лирика Некрасова – Ижевск, «Удмуртия», 1978.

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/519215-statja-skazovye-rasskazchiki-avantjuristy-v-p