Марина Цветаева о Пастернаке: авторский взгляд и методы создания образа в эссе

ОБРАЗ Б.ПАСТЕРНАКА В ЭССЕ «СВЕТОВОЙ ЛИВЕНЬ» М.ЦВЕТАЕВОЙ.

Г.А. Яковенко.

В статье выявляются особенности авторского восприятия образа Б. Пастернака, на материале эссе М. Цветаевой раскрываются способы создания историко-биографического образа в литературно-критической прозе. Анализируются композиционные элементы эссе, определяется их роль в формировании структуры образа Б. Пастернака.

Ключевые слова: эссе, антитеза, метафора, поэтический мир, критическая рецензия, словоформа, амплификация.

Творчество М.И. Цветаевой (1892-1941) всегда привлекало внимание литературоведов и лингвистов.

Родившись на стыке двух эпох, пережив крутые исторические перемены, М. Цветаева смогла передать нам свое наследие в тех красках и ритмах, которыми был ознаменован ХХ век.

Обширное наследие поэта неравноценно. Есть в нем и то, что пережило свое время, как и то, что было продиктовано случайными соображениями, злобой давно минувшего дня. Но становится очевидным, что без лучших стихотворений и поэм М. Цветаевой было бы невозможно составить достаточно полное представление о поэзии и прозе нашего века.

Проблема изучения способов и средств создания образов современников в прозе М. Цветаевой в литературоведении последних десятилетий разработана не в полном объеме. В критических работах акцент делается на автобиографической прозе Цветаевой, между тем ее эссеистика представлена достаточно широко. Исследование особенностей восприятия и приемов создания образов современников позволяет существенно расширить представления о противоречивом художественном мире Цветаевой, а также воссоздать сквозь призму ее сознания сложную систему взаимоотношений художника и действительности, художника и времени, художника и современности. Подобный подход к анализу прозаического наследия Цветаевой раскрывает специфику ее концепции поэтического творчества.

Борису Леонидовичу Пастернаку М. Цветаева посвятила много поэтических текстов. «Версты, дали, мили» отдалили не только двух крупнейших поэтов ХХ века, переломные исторические события 1917 года расстроили и развеяли по разным концам земли представителей мыслящей интеллигенции России, разлучили надолго, а то и навсегда, с родиной.

Рас-стояние: версты, мили…

Нас рас-ставили, рас-садили,

Чтобы тихо себя вели,

По двум разным концам земли.

Рас-стояние: версты, дали…

Нас расклеили, распаяли,

В две руки развели, распяв,

И не знали, что это – сплав

Вдохновений и сухожилий…

Не рассорили – рассорили,

Расслоили…

Находясь в Москве, Цветаева знакомится с поэзией Пастернака. Она внимательно прочла его сборник стихов, вышедший в Берлине, «Сестра моя жизнь». Два дня подряд Цветаева не может оторваться от книги, с ней на груди просыпается поутру: «Я попала под нее, как под ливень, – записывает она в своей тетради. – Ливень: все небо на голову, отвесом: ливень прямо, ливень вкось, – сквозь, сквозняк, спор световых лучей и дождевых – ты не при чем: раз уж попал – расти! – Световой ливень». Эти строки вошли в первую в ее жизни статью о поэзии: она так и назвала ее «Световой ливень». Данный фрагмент является примером автокомментария, в котором раскрывается центральная метафора, характеризующая восприятие Цветаевой творчества Пастернака и его личности в целом. Название работы представляет собой символическую модель, в которой заявлен ведущий композиционный прием статьи – антитеза, где «свет» – это тепло, лучи солнца, что-то ласковое, ясное, которое противопоставляется «ливню», т.е. чему-то холодному и серому.

Эссе «Световой ливень» было написано в пять дней, сразу же после прочтения сборника «Сестра моя жизнь» – и, главным образом, для того, чтобы справиться с волнением, которое пробудил в ней неожиданно поэтический мир Пастернака.

В стихотворении «По загарам – топор и плуг…». Цветаева перестает жить страстями, думая о Вишняке, которому только что написала письмо, потому что наступает час творчества, дорогая для ремесленнических рук поэта «трудовая рань». Время отступает, и поэт ощущает себя старозаветным одиноким Адамом, а не женщиной:

Мхом и медом дымящий плод –

Прочь, последнего часа тварь!

В меховых воротах дремот

Сарру – заповедь и Агарь –

Сердце – бросив

минует в трах,

Вечной мужественности взмах!

(С. 354.)

«Мхом и медом дымящий плод», плод стихотворения, говорящего о земной любви, поэт отсылает прочь, отрешаясь от мирных страстей, усыпив в себе «Сарру – заповедь и Агарь – сердце», долг жены и страсть любовницы во имя вечной мужественности, одухотворенности того света, которую почувствовала она, прочитав письмо Пастернака. Несколько дней спустя последняя строка этого стихотворения станет подзаголовком к статье о Пастернаке «Световой ливень» («Поэзия вечной мужественности»).

Так входит в жизнь и творчество М. Цветаевой поэт и человек – Борис Пастернак. Отныне он будет многие годы присутствовать в ее судьбе – как и она в его. Но привязанности друг к другу суждено было родиться тогда, когда между ними пролегли не только версты, но и границы. Поэтому не удивительно, что в «Световом ливне» образ Пастернака представлен сквозь призму авторского взгляда Цветаевой, в ракурсе которого фигура Пастернака является равновеликим объектом для самого воспринимающего субъекта.

По своей содержательному и структурному оформлению статья Цветаевой «Световой ливень» – это опыт первой критической рецензии М. Цветаевой. Захлебывающееся, неостановимое цитирование предварялось суждениями не просто пронзительными и меткими, но и провидческими: «Думаю, дар огромен, ибо сущность, огромная, доходит целиком. – Дар, очевидно, в уровень сущности, редчайший случай, чудо» («Световой ливень», с. 333).

Пастернак предстает перед читателем как большой поэт. По мнению Цветаевой: «Он сейчас больше всех: большинство из сущих были, некоторые есть, он один будет» («Световой ливень», С. 334). Таким образом, поэтическая величина определяется соотношением личности художника и времени.

Одним из значимых элементов характеристики Пастернака и одним из средств создания его образа является портрет.«Внешнее осуществление Пастернака прекрасно: что-то в лице зараз и от араба и от его коня: настороженность, вслушивание, - и вот-вот… Полнейшая готовность к бегу. – Громадная, тоже конская, дикая и робкая роскось глаз. (Не глаз, а око). Впечатление, что всегда что-то слушает, непрерывность внимания и – вдруг – прорыв в слово – чаще всего в довременное какое-то: точно утес заговорил, и дуб» («Световой ливень» С. 335). Описание внешности Пастернака, преломленное через субъективное ощущение его как личности, обусловлено представлением Цветаевой о поэтическом мире художника.

Использование таких композиционных элементов, как портрет, речевая характеристика, позволяет Цветаевой наиболее ярко нарисовать образ Пастернака.

Образ Пастернака наделяется следующими авторскими номинациями: веселость, смелость, о чем свидетельствуют следующие строки: «Боюсь также, что их моих беспомощных всплесков доходит лишь одно: веселость Пастернака».

Упоенная Пастернаком, Цветаева рисует его как нечто открытое, первоначальное и что самое главное – неповторимое («Пастернак – это сплошное настежь: глаза, ноздри, уши, губы, руки. До него ничего не было» («Световой ливень», с. 331).

«Наполненность, переполненность мира Пастернаком» – эта идея реализуется в подзаголовках трех частей эссе, каждый из которых провозглашает центростремительность фигуры Пастернака по отношению к ряду универсалий: Пастернак и быт, Пастернак и день, Пастернак и дождь.

В первом подзаголовке «Пастернак и быт» лексема «быт» выступает в качестве контекстуального синонима слову «дуб», которое можно назвать ключевым в семантической структуре части. На символическом уровне параллель между «бытом» и «дубом» обозначает вневременную значимость того и другого.

Во втором заглавии «Пастернак и день» словоформа «день» не может быть прочитана как временной промежуток, наполненный житейскими проблемами. В эссе Цветаевой «день» - стихия, это день 1917 года. Таким образом, слово несет в себе символику того безвременья, в котором пришлось жить Пастернаку.

Третий подзаголовок «Пастернак и дождь», без сомненья, наделен символическим значением. Цветаева использует в тексте статьи ссылку на славянскую мифологию «Дождь – Даждь – Бог», с помощью которой актуализируется переносное значение слова, выраженное метафорой: Пастернак уподобляется божьему свету, Богу, оплодотворяющему землю, его поэзия объединяет светоносное и мужское начала.

Рассмотрев названия и расшифровав их, необходимо перейти к непосредственному анализу содержания частей статьи.

В первой части Цветаева создает образ поэта в контексте бытового окружения. Быт в восприятии Пастернака оценивается как связь с быстротекущей и многообразной жизнью, обилие прозаизмов продиктовано стремлением передать основательность земного бытия: «Быт для Пастернака – что земля для шага: секунды придерж и отрывание. Быт у него почти всегда в движении: мельница, вагон, бродячий запах бродящего вина, говор мембран, шарканье клумб, выхлестнутый чай – я ведь ни за уши притягиваю! – проверьте: даже сон у него в движении: пульсирующий висок. Быта, как косности, как обстановки, как дуба, вы не найдете вовсе. Его быт на свежем воздухе. Не оседлый: в седле» («Световой ливень», с. 335). Динамику образа Цветаева передает с помощью стилистического приема паронимической аттракции: соположение контрастных слов, схожих по звучанию, но различных по значению («оседлый» – «седло», «бродячий» – «бродящего»), приема, характерного для ее творчества в целом. Разорванный синтаксис, акцентное тире создают ритмический орнамент прозаической речи, что придает высказыванию необходимую импульсивность и экспрессию.

И последнее, что говорит Цветаева, – это: «Быт для Пастернака – удерж, не более чем земля – примета (прикрепа) удержать (удержаться)». («Световой ливень», с. 336). Активно обращаясь к цитации стихотворений Пастернака, Цветаева показывает широту и бесконечность художественного образа в творчестве поэта.

Она упоминает Маяковского: «Пастернак и Маяковский. Нет, Пастернак страшней. Одним его «Послесловием» с головой покрыты 150 миллионов Маяковского» («Световой ливень», с. 336). По мнению Цветаевой, величина Пастернака-поэта неоспорима и не сопоставима. В данном случае Цветаева обращается к композиционному приему антитезы, противопоставив двух поэтов друг другу. Употребив слово «страшней», она воссоздала картину внутреннего мира Пастернака, которая в своей простоте может больней ударить по «эстетству», чем декларативность и эпатаж поэтических лозунгов Маяковского.

В третьей части эссе «Пастернак и день» речь идет «о стихии дня (света)». Оппозиция: «бренный день – сегодня» / «лавина из лавин» мотивирована оригинальной субъективной концепцией времени, согласно которой настоящее живет только будущем и терпимо только в соотношении с последующим временным пластом: «Терпимый лишь потому, что еще вчера был завтра и завтра уже будет вчера: из бренности в навек: под веки» («Световой ливень», с. 337).

Третья часть эссе «Пастернак и дождь» представляет собой реализацию центральной метафоры «световой ливень», заявленной в заглавии. Текст строится в соответствии с декларированным авторским замыслом литературной рецензии: Цветаева пытается определить предшествующую традицию, оказавшую влияние на становление творческой манеры поэта. Однако жанр литературно-критического эссе, провозглашающий жанрообразующими принципами субъективность, образность и парадоксальность, обуславливает иной тип повествования – изображение впечатления, а не воспроизведения факта. Таким образом, предшественником Пастернака оказывается «Даждь Бог», критерием подобного уподобления становится первозданная целостность, единство субъекта и объекта. Пастернак не описывает природу, не пишет о природе, не определяет свое место в ней, а творит реальность («пишет природу»). Нерасчлененность, мотивированная именем бога – Даждь, просьбы о дожде и одаренности им в поэзии Пастернака присутствует как масштаб охвата действительности: «От лермонтовской лавины до лебедянского пуха – все налицо, без пропуску, без промаху» («Световой ливень», с. 339).

Образную структуру главы организует прием амплификации – нанизывания и развертывания цепочки метафор. Одним из значимых компонентов этой цепочки является противопоставление «дождя-джигита», соответствующего представлениям Цветаевой о Пастернаке и «дождичка», характеризующего ситуацию литературного бессилия.

В заключительной части Цветаева предпринимает попытку определить жанровую специфику сочинения и обозначить авторский замысел, однако, по мнению автора, величина изображаемого предмета разрушила границы жанрового образования: «Это не отзыв: попытка выхода, чтобы не захлебнуться» (С. 340.), мотивировала риторическую природу письма, обусловила особенности адресата повествования («Господа, эта книга для всех». (С. 340.)). Целесообразно провести параллель с композиционной структурой агиографий Древней Руси, заключительная часть которых обязательно включала мотив самоуничижения («Единственный современник, на которого мне не хватило грудной клетки» (С. 340.)), продиктованный благоговением перед святым, чью жизнь и деяния описывал автор. Таким образом, можно сделать вывод о том, что Цветаева не просто идеализирует Пастернака, но создает особую модель восприятия действительности, особый «мыслеобраз»¹, сближающие ее восприятие личности поэта с мифологическим.

Библиографический список

Кудрова И. «Версты, дали…»: Марина Цветаева: 1922-1939. М., 1991. – 368 с.

Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970. – 384с.

Саакянц А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. М., 1997. – 816 с.

Саакянц А. Загадки, которые хочется разгадать: (Беседа с А. Саакянц, автором книги «Марина Цветаева. Страницы жизни и творчества» /Беседует Н. Ивина)//Литературная газета. – 1992. - №24. – С. 6.

Швейцер В. Быт и бытие Марины Цветаевой. М.,1994.

Эпштейн М.Н. Парадоксы новизны: О литературном развитии XIX-ХХ вв. М., 1988. – 414 с.

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/3389-jakovenko-galina-aleksandrovna