Проект «Непридуманные истории»

К 74 годовщине Великой Победы... 

По последним данным,

за время Великой Отечественной Войны

в Советском Союзе погибло почти 42 миллиона человек. 
42 миллиона - это не просто цифра.

42 миллиона –

это наши родные дедушки и бабушки,

это дедушки и бабушки наших друзей,

близких, просто соседей... 
Очень важно услышать очевидцев событий,

услышать тех, чья память хранит каждый,

пережитый ими день Войны...
Услышать, чтобы не допустить повторения! 


СЕРДЕЧНОЕ СПАСИБО

ГРИГОРЬЕВОЙ ЛЮДМИЛЕ КОНСТАНТИНОВНЕ,

ДЕМЕНТЬЕВОЙ АНАСТАСИИ АЛЕКСАНДРОВНЕ,

ЛУКИНУ ВИКТОРУ ДМИТРИЕВИЧУ,

ПЛАТОВОЙ НАДЕЖДЕ СТЕПАНОВНЕ,

СОЛОДОВОЙ ТАМАРЕ ВАСИЛЬЕВНЕ,

ЗОЛОТОВОЙ АННЕ ФРОЛОВНЕ,

ЛИБЗОНУ АЛЬБЕРТУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ,

МИХАЙЛОВОЙ ЕКАТЕРИНЕ АФАНАСЬЕВНЕ

за то время, которое ВЫ уделили нашей съёмочной группе! 

НИЗКИЙ ВАМ ПОКЛОН!

Непридуманные истории

ПРОБЛЕМА: Отсутствие достаточного количества информации о событиях, происходивших в годы войны, об участниках этих событий.

ЦЕЛЬ ПРОЕКТА:  привлечь внимание детей и подростков  к проблеме сохранения памяти о людях и событиях Великой Отечественной войны;

- оказание посильной помощи ветеранам Вов и труженикам тыла проживающим в родном городе;

- развитие интереса к историческому прошлому нашей страны, родного      города;

- воспитание чувства патриотизма и гражданственности.

Задачи проекта:

-создать условия для воспитания патриотических чувств у воспитанников через взаимодействие с ветеранами и участниками войны;

- воспитывать у детей уважение к защитникам Родины;

-социальная поддержка ветеранов, воспитание  внимательного отношения к людям старшего поколения, желания заботиться о них;

- способствовать расширению круга общения, развивать умение взаимодействовать с  взрослыми;

Основной замысел:

Проект «Непридуманные истории» должен послужить делу формирования у наших школьников патриотических чувств, вызвать интерес к судьбам людей, прошедших через Великую Отечественную Войну, желание помочь им.

Много времени прошло с памятной даты – 9 мая 1945 г. Ушли из жизни ветераны, а оставшиеся в живых – совсем старые, больные люди. 

Конечно, 9 мая государство вспоминает  о них:  оказывает материальную помощь, присылает поздравления, но этого с нашей точки зрения, мало.  Всем пожилым людям приятно, когда к ним с почтением относится молодежь. Как же  они радуются любому вниманию  с нашей стороны.

Старыми будем все, а так как в жизни за все надо платить, не хотелось бы, чтобы счета были огромными.  Мы действительно «в неоплатном долгу перед солдатами Великой Отечественной войны».

Ожидаемые результаты:

Вся работа над проектом учит детей быть неравнодушными. На конкретных примерах наши ученики постигают тайны человеческого бытия: как прожить жизнь, чтобы оставить после себя след на Земле. На встречах с ветеранами , пожилыми людьми , «детьми войны» дети выслушивали воспоминаниям близких, учились взаимопониманию, взаимопомощи, чувству сопереживания. Из вышесказанного можно выделить следующие ожидаемые результаты:

Формирование патриотических качеств у школьников, учитывается  активное участие детей в проекте.

Проявление внимания и уважения ветеранам, пожилым людям.

Освоение доступных знаний об истории родного Отечества

Приобретение детьми навыков социального общения с взрослыми.

Положительные отзывы детей и определение системы дальнейшей деятельности по патриотическому воспитанию подрастающего поколения.

Механизм реализации проекта:

Встречи с людьми, которые были вольными или невольными участниками Великой Отечественной Войны, узниками фашистских лагерей, с теми, кто в годы войны был еще ребенком.

Этапы реализации проекта:

– обращение в Совет ветеранов для создания базы данных о ветеранах ВОВ, проживающих на городе;
– поисковая деятельность;
– организация встреч с участниками ВОВ, тружениками тыла, поздравления с праздниками

- оказание посильной помощи ветеранам;

- видеозапись воспоминаний о событиях военных лет, происходивших с каждым конкретным ветераном.

- обобщение итогов работы с детьми;
– монтаж сюжетов.

Критерии результативности:

- максимальный охват участников мероприятий;

- положительные отзывы ветеранов и зрителей

Методы отслеживания результативности:

- мониторинг количества участников мероприятий;

- анкетирование участников;

- беседы с участниками проекта, комментарии и отзывы в социальных сетях.

Формы презентации и отчетности:

Выпуск и публикация сюжетов в школьной группе: https://vk.com/public171141613

Управленческие решения:

Выбор времени и места для съемок, взаимодействие с ветеранами.

Материальные ресурсы:

Оборудование – камера, компьютер, программы видеомонтажа, студия.

Возможные риски и способы их преодоления:

- нежелание ветеранов общаться на камеру;

- выход из строя аппаратуры фото и видеосъемки, аудиоаппаратуры;

Положительному эмоциональному настрою способствует непринужденная беседа, возможно – за чашкой чая.

Своевременное обслуживание и проверка техники позволит не допустить выход техники из строя.

На первом этапе были выявлены участники событий военных лет, которые согласились записать их жизненные истории на видео.

Это:

Григорьева Людмила Константиновна, житель блокадного Ленинграда.

Лукин Виктор Дмитриевич, житель блокадного Ленинграда.

Дементьева Анастасия Александровна, ребенок войны

Либзон Альберт Александрович, малолетний узник концлагеря.

Солодова Тамара Васильевна, малолетний узник концлагеря.

Платова Надежда Степановна, малолетний узник концлагеря.

Золотова Анна Фроловна, житель блокадного Ленинграда.

Михайлова Екатерина Афанасьевна, ребенок Войны.

С каждым из них были организованы встречи, их жизненные истории записаны на видео и смонтированы в сюжеты.

Реализация проекта

Год назад мы начали работу над проектом «Мой ветеран». Итогом этой работы стал фильм, в котором ребята и взрослые рассказывали о своих родных – дорогих сердцу ветеранах. В этом году, работая над новым фильмом, мы встретились некоторыми из тех, кто видел собственными глазами страшные события военных лет.

На протяжении месяца (апрель 2019) учащиеся и педагоги школы встречались с людьми, кто не понаслышке знает, что такое война, кто видел ее своими собственными глазами, в чьей детской душе война оставила свой ужасный след, при этом - не сломив, не сделав эту детскую душу черствой или уродливой. Мы встречались с людьми, примеру которых хотелось бы подражать во всём, ведь их поколение не только сумело побороть фашизм, но и восстановить из руин страну, в которой нам посчастливилось родиться и жить.

Наши встречи с ветеранами не закончились 9 мая. Мы с радостью оказывали различную бытовую и хозяйственную помощь и после записи интервью. И продолжаем встречаться с людьми, которые за время записи фильмов стали нам практически родными. Мы встречались, чтобы пожарить котлеты одинокому ветерану, сделать грядки, починить одежду, посадить лук, помочь сделать уборку. Уже запланирована помощь следующей весной – помощь в посадке цветов на дачном участке. Так же в планах – помощь в ремонте квартиры одному из ветеранов.

Либзон Альберт Александрович, бывший малолетний узник концлагерей

Дорогие ребята, здравствуйте! Поселок Ларьян для меня - непростой. Он для меня непростой, потому что я работал 25 лет на Торфозаводе, а он был частью нашего завода. Мне довелось строить даже ваше здание, выговор получить за него – за то, что я его не так построил – не там перегородку убрал. Поэтому он мне очень дорог, как и дороги вы – молодые ребята. Я хочу одну поправку внести. Здесь меня представили участником войны. Не верно. Началась война – мне с сестрой, а мы были близнецы, было пять с половиной лет. Мы тогда были у отца – перед самой границей.

Вы минутой молчания помянули тех, кто не вернулся. Я хочу одну вещь поправить. Семнадцать с половиной тысяч концлагерей было у фашистов. Там было восемнадцать миллионов людей – по всей Европе. Одиннадцать миллионов оттуда не вернулось. Из них пять миллионов – дети – мои ровесники. Я приравнен к участникам Войны. Я в прошлом – малолетний узник. Таких, как я, было очень много – около пяти миллионов. До Победы дожил лишь каждый десятый. Вот представьте: стоит таких десять, как я – конопатых, маленьких, а до Победы дожил - я один. Очень сложно себе представить, сколько у нас в стране погибло людей. Я помню время, когда называли пять миллионов, потом шесть, потом двадцать, потом двадцать семь, потом еще, еще… два года назад Дума еще одну цифру повторила: тридцать два. Много, очень много. Невероятно много! Поэтому я хочу вам задать вопрос. Каждый, кто погиб у нас в стране, одной минуточки Молчания достоин? Достоин! Чтобы каждому, кто погиб, посвятить одну Минуту Молчания, мы должны с вами встать и молчать 62 года! Вот, сколько людей в нашей стране отдало свою жизнь за то, чтобы вы жили свободно, чтобы вы жили счастливо, чтобы я приходил к вам, рассказывал, чтобы не было войны. Скоро 74 года, как войны не стало. Хотя она перестала быть в сентябре 45го, когда мы победили Японию. Кому-то очень в Мире не имётся. Мы знаем сейчас обстановку в Мире. И это не случайно. На семьдесят четвертом году Победы кому-то очень хочется доказать, что главный победитель Гитлера – он! Кричит Дания. А Гитлеру потребовалось три дня, чтобы ее завоевать. Кричит Польша. Очень громко кричит. Шестьсот двадцать тысяч наших бойцов и командиров Красной Армии – наших отцов, матерей, старших братьев – отдали жизнь за то, чтобы Польша стала свободной. А они даже нас пытаются назвать оккупантами. В Москве есть здание МГУ. Вы знаете все – красивое здание, правда? Так вот, одновременно со зданием в Москве – такое же здание было построено в Варшаве – за наши деньги. Мы голодали еще, не доедали. А полякам построили. Хороши оккупанты? Кому-то очень не имётся, и в Америке растет уже не одно поколение, которое выучили так, что победили Германию – американцы. Надо отдать им должное, нет вопросов! Американцев погибло во время войны в три раза меньше, чем потерял только наш Ленинград. В три раза меньше, чем потерял наш Ленинград! И, когда уже в 44 году - в 44 году мы уже вступили на территорию Германии – наконец-то проснулись американцы, высадили десант – вместе с англичанами – во Франции, в Италии и в Германии. А через несколько дней они умоляли Сталина, как можно быстрей открыть наступление, потому что еще несколько дней, и они оказались бы в море. Победители! И мы были еще не готовы наступать, а вынуждены были наступать, теряя многие жизни наших бойцов и командиров, чтобы им помочь. Вот такие они - теперь победители.

Когда началась война, я вам сказал: мне было пять с половиной лет. Мать приехала с сестрой в гости к отцу. На самую границу. 22 июня – я запомнил только так: один немецкий самолет расстреливал десятки наших танков – они были без экипажей, только заправленные бензином, отремонтированные. Они горели. Прибежал старшина – с телегой. На телегу посадили мать, сестру, меня. Отец попрощался с нами. Посадили еще жену командира этой части. Я не помню отца, совершенно не помню. Но на его ремне, ребята, я запомнил каждую щербатину. Через четыре километра – я был много раз в тех местах – старшины, который должен был ехать с нами, не стало. Немецкие танки были впереди. Вот так началась Война.

Даже не хотели многие годы вслух говорить, со всеми странами мы дружили. Мы считали, что мы победили фашизм. К сожалению, не до конца. Я с Украины: родился на Украине, мои предки – на Украине, отец мой погиб за Украину. Там рвутся к власти те, кто получил после Войны название «бендеровцы». Это люди, которые никогда не жили в нашей стране. В сороковом году только они попали в Советский Союз. Они были основными помощниками немцев. В том огромном количестве концлагерей, которое я вам сказал, 70% тех, кто обслуживал эти лагеря, были «наши запанемцы» - как мы их называли – бендеровцы. Даже немцы их считали зверьми. И так уж получилось, что моему поколению, мне, пришлось пройти все прелести немецких концлагерей, испытать их на собственной спине – не один раз тоже. Видеть смерти родных, близких, просто – людей. Много смертей. В невероятном количестве. И видел, как люди себя вели, принимая эту смерть. Понимаете, героизм – не в том, чтобы кричать «Ура!» и бежать в атаку. А героизм людей - в том, чтобы выдержать это – самое страшное, перенести это – самое страшное – и потом не кричать: « Мы вас победили, мы вам отомстим!». Мы не мстили немцам, ребята! Хотя они того заслужили.

Начну с нынешнего времени. Совсем недавно мне довелось быть в Финляндии. Там один из приходов финских – очень богатый, кстати – раз в год на 10 дней устраивает приём малолетних узников: из Ленинградской области, Санкт – Петербурга, Москвы, Украины, Белоруссии, Прибалтики. Ну, человек – около восьмидесяти набирается. И каждый вечер представитель какой-нибудь религии: лютеранин, православный, христианин – читали молитву и потом приветствовали нас. В один прекрасный день появилось два немца. Один – мой ровесник, второй – помоложе. Не молитву он начал нам читать – а упрекать, что в Германии немцы забыли Гитлера, а вот в России, в Советском Союзе мы с вами Сталина - не забыли. И вот тут я не выдержал. И задал ему вопрос – громче всех: «Таких, как я, пять миллионов погибло. Назовите мне хоть одну фамилию немецкого мальчишки – моего ровесника, который погиб бы в лагере у Сталина». Начался топот, свист. Немец вынужден был, не извинившись, уйти с трибуны. Люди понимали, что неслучайно его к нам прислали. Кому-то очень хочется изменить историю Войны. Кому-то очень хочется оправдаться – как сейчас оправдываются поляки, итальянцы…

Когда началась Война, ведь мы воевали не только с Гитлером – нам пришлось испытать на себе оружие все Европы. Только Чехословакия поставила Германии 5 тысяч самолетов, 12 тысяч танков. Двенадцать тысяч танковых двигателей участвовало в Войне на стороне Гитлера. Италия, Финляндия, Югославия, Румыния – они ведь воевали на стороне Гитлера. И нам пришлось воевать не только с солдатами Вермахта, но и с ними.

В Бокситогорске был лагерь военнопленных немцев – один из самых больших в Ленинградской области. Каждый третий пленный – не немец! Каждый третий пленный был не немец: итальянец, финн – не важно, кто. И мы выдержали. Невероятной ценой, но мы выдержали. А выдержали мы благодаря тому, что нас объединяло одно – чувство единства. И сейчас для нас самое главное – на мой взгляд, и не только - на мой взгляд, приближается День Победы – самый святой, самый дорого день. Это не праздник, ребята! Его нельзя назвать праздником. Это – куда больше, чем праздник. Это – тот день, который нас объединял, а теперь – объединяет еще больше. Мы же с вами – разные поколения. Вырастите вы – мы же отличаться будем друг от друга – это понятно: поколения не могут быть одинаковыми. Если они были бы одинаковыми – им было бы жить неинтересно. Они – каждое воспитано по-своему. Но объединяет нас одно: память о тех, кто погиб и память о тех делах, которые мы еще должны сделать, чтобы подтвердить, что мы действительно – Страна-Победитель. Это – не предмет гордости и не предмет зависти. Это - предмет внутреннего содержания каждого из нас. Какой бы у него возраст не был, какую бы он должность не занимал и где бы он ни был.

Трудно было. Вы даже не представляете. Когда в пять с половиной лет взрослые заставляли нас курить сушеные листья. Заставляли нас курить, чтобы не шумели мы с утра, только проснувшись – мы есть хотим! Самое страшное, наверное, в жизни человека – это чувство голода. Не приведи, Господь, никому! Наш лагерь был в центре города. И нас не убивали в городе. Ну, кто будет в центре города убивать? В нашем лагере погибло за время Войны больше двенадцати тысяч человек. А погибали они очень просто. Каждый день приезжало две-три машины, грузили людей на работу, хотя все знали, что тех, кого грузят – с ними надо прощаться. В пятидесяти километрах от нас был лагерь Печора – он назывался лагерь Смерти. Там огромные катакомбы были – еще с царских времен – и везли в машинах – в обычных машинах – как у нас хлебовозка, только выхлопная труба была заведена вовнутрь. И, пока эта машина проезжала 50 километров, всех, кто там был, выгружали уже мертвыми. И так – каждый день. Изо дня в день. Когда пришли наши, нас в лагере осталось 240 человек.

Спрашивают меня: «А как вы выжили?». Вот правда, как? По воспоминаниям матери, за всю Войну я ни разу не чихнул, потому что тот, кто заболевал… И был элемент везения. Он меня сопровождал всю жизнь. И сейчас сопровождает. Даже то, что я сейчас, в 83 года с вам встречаюсь, это ведь тоже – везение. А началось это везение – как я почувствовал – вот, с каких времен. Мать с сестрой и со мной пешком пробралась – есть такой город на Украине – Винница. Там была резиденция Гитлера. Там жили родители отца. Когда в июне 41 года мы туда пришли – еще месяца не было с начала Войны, а уже бабушка моя была расстреляна. Дед – нет, а бабушка была расстреляна. Друзья отца – он родился в этом городе и вырос – как-то сделали матери документы, что она – армянка. Мать решила пробираться с нами к себе на Родину. Нужно было пройти пешком – не так уж и много – 250 километров. А мы с сестрой много ходить не могли. Мать шила хорошо. В один из дней зашли мы в какое-то село. Крестьянка какая-то мать наняла, чтоб она там ей шила, а мы тут с ребятишками бегали. Вечером пришел хозяин этого дома – он оказался начальником полиции. Он поставил меня на табуретку и приказал мне петь. Ну что я в пять с половиной лет мог спеть? Я и спел – «Катюшу». А другого я и не знал. Я на всю жизнь запомнил, ребята, лицо матери – белое, как потолок. Ну чего – сейчас на окраину села выведет, ата-та, и до свиданья! Я не знаю, почему ему мое пение так понравилось, что он на следующий день дал нам мужичка, и мы 30 километров ехали на лошади. Наконец мы пробрались в село, где родилась мать. Большое, очень большое село. Там еще жива была моя бабушка по линии матери, материн старший брат, две мои двоюродных сестры - у нас в роду было очень много двойняшек. Они в 41 году школу закончили. На следующий день, как мы пришли, была годовщина смерти моего деда. Я не знаю, почему, но, как мать мне объяснила, по нашим обычаям, в день годовщины на кладбище идут одни мужики. Пошел дядя мой и я – я ведь тоже мужик. По прямой – это метров триста. Но это – Прикарпатье, надо долго петлять. А мать взяла мою сестру и пошла в гости к своей подруге. Ну, она же родилась здесь.

И, когда мы поднялись на кладбище, сверху, с горы, мы увидели, как у нашего дома гнали толпу – тысяч восемь или девять там было. Гнали полицаи – в основном, немцы с овчарками. Я видел, как они подошли к нашему дому. Я видел, как вывели мою бабушку, моих двоюродных сестер. Ребята, их расстреливали. Полтора километра. Целый день шла стрельба. И это я слышал. Я только не очень понимал, что это такое. Наступила ночь. Дядя мне говорит: «Ты тут посиди под кустиком, а я схожу в деревню – узнаю, как мама с сестрой». Он ушел. Он не смог вернуться в этот день. Он вернулся только на следующий. Я продолжал там сидеть. Только я перестал говорить – я стал немым. И не разговаривал я, наверное, почти два года. Через несколько дней мы попали в концлагерь. Страшная вещь, ребята! Невероятно страшная. Самое страшное было даже не в том, что хотелось есть. Это не самое главное. Мы с ребятишками – мы уже постарше были – шесть с половиной, семь лет – были очень серьезные добытчики. Мы знали выход из лагеря. Взрослые – они, конечно, не могли пройти – там кругом – вышки с часовыми, а мы – могли проходить. Мы и выходили: по двое, по трое ребят. Недалеко от нашего лагеря был ресторан немецкий. Мы шли к этому ресторану. Не в ресторан, конечно – туда никто бы не пустил – а к ящику с пищевыми отходами. Мы там что могли – набирали, приносили нашим матерям, а они – что-то на всех готовили. В один из дней мы направились туда, набрали картофельные очистки и, когда мы возвращались – была очень лунная ночь – нужно было подняться на второй этаж разбитого здания и опять спуститься. Мой товарищ шел впереди, а я – за ним. Я не знаю, почему, но потом оказался я первым, а он – за мной. Я прошел, а он в проеме окна оказался – очередь автомата, и…его не стало.

Мы не знали, когда будут отправлять ребят на забор крови. Я не знаю, почему, до сих пор не знаю, но почему-то брали ребят: шесть, семь, восемь, десять лет. Девчонок почему-то не брали. Расписания мы, естественно, не знали, но каким-то шестым чувством каждый из нас понимал, что в этот день будет беда. У каждого было укромное место, где можно было запрятаться. И я понимал, что сегодня нужно запрятаться. Кто-то меня предал. Потому что я не успел опуститься в свою ямку – как я ее называл – как полицай меня оттуда вытащил. Поволок меня – кучкой здесь стояли ребята. Рядом стояли их матери, плакали. Почему плакали? Тех, кого отбирали на забор крови – их всех привозили обратно. Но больше двух недель после этого никто из них не жил. Кормежки нет. Кровь выкачивали – все до капли. И, когда полицай бросил меня в кучу к ребятам, я дико завопил: «Мама!». Начальник лагеря – с овчаркой стоял – знал, что я немой – засмеялся и бросил меня в толпу к женщинам. Поверьте, я до сих пор не знаю, куда они меня запрятали и как я исчез. Но я исчез. Вот, почему я стою перед вами.

19 апреля 44 года пришли наши. Рано утром мы поняли, что что-то будет, потому что вдруг вышки с часовыми исчезли. И действительно, буквально через час появились наши солдаты. Первое, что я сделал – это убежал. Мне же интересно. Там протекает река Днестр. На другой стороне Днестра – фашисты. На этой стороне – наши войска. Они стреляют друг в друга. Мины взрываются. Я пробежал какое-то расстояние. Там была церковь – очень красивая – она и сейчас существует. На ограде этой церкви висит немец убитый, и Бог с ним – их там валялось море. Но рядом с ним висел автомат. И автоматов-то было кругом море. Нет- мне понадобился только этот! Встать нельзя – стреляют. Страшно! Нашел я какую-то палку. Сел под этим забором, пытаюсь этот автомат сбросить. Бежит наш солдат – пожилой, с усами. Подбежал о мне и – первое, что он сделал – дал такого основательного подзатыльника. И объяснил, почему. Положил рядом с собой. Ну, по моему внешнему виду можно было понять, откуда я. Он молча расстегнул вещмешок, достал оттуда буханку солдатскую – хлеба и банку американской тушенки – я ее никогда не видел – я знал, что она есть, а как она выглядит – понятия не имел. Рядом бежит молодой солдат. А я сразу снял свою куртку, снял через голову рубашку – больше на мне ничего не было – чтобы завернуть это все, что он мне подарил. И, когда молодой солдат глянул на меня, он - без разговоров - тоже расстегнул свой мешок, достал пригоршню сахара, положил в пилотку – со звездой – это чудо какое-то было! А выглядел я очень просто. Единственное – что я был, как тельняшка. Месяца за три до этого, а может, даже и больше, полицай огрел меня плеткой. Плетка – это из свиной кожи жгут – метра, наверное, два с половиной, на конце был завязан шарик от подшипника, большой шарик. Немецкие гранаты ручные – ручки были деревянные. Пропитывались они специальным составом. Если маленький кусочек, щепка, попадет в тело – эта рана месяцами не будет заживать. Так вот, таким же составом была пропитана эта плетка. И, когда он меня ударил – раза три, наверное, вокруг меня эта плетка обернулась, он еще и дернул. Ну, естественно, кожу снял. Ребята, спал я так. На спине – нельзя – больно. На животе – тоже больно. Спал я на коленях и лбом упершись в землю. И когда мою «тельняшку» увидел солдат, старший, по-моему, даже заплакал. И это все добро, что мне подарили, я завернул в рубашку… ребята, знаете, я даже, наверное, спасибо им не сказал. Я не помню. Я помчался к себе, прибежал в лагерь, а там рёв стоит. Голос матери громче всех. Всю войну берегла и не уберегла. И я это выложил все на стол. Всем разделили. Мне досталась горбушка хлеба, намазанная тушенкой и кусочек рафинада. Вы знаете, ребята, до сих пор хлеб с тушенкой для меня – самая вкусная еда. Лучше любого печенья.

Пошли мы в школу в 44 году. Школы были мужские и женские. Вместе нам нельзя было учиться. На весь класс, а класс был – человек сорок, наверное – был один букварь у учителя. Больше не было. Писали мы – кто на чем. У меня был, например, немецкий блокнот со свастикой. Свастику мама закрашивала. А дальше я что-то пытался писать. Гоняли нас в одно помещение – в другое, потому что в городе было больше семидесяти госпиталей. В Бокситогорске было, знаете, двадцать два госпиталя. А там было больше семидесяти. Мы ребятишками очень любили выступать. Девчонки танцевали, мы с ребятами – пели. Больше всего мы любили посещать – были госпитали летчиков – там могли и шоколадкой угостить, но любили мы госпитали посещать, где обычные солдаты, потому что мы чувствовали, какое удивительное тепло от них исходит. Мы писали за них письма – потому что многие были без рук, не могли написать. Они нас угощали хлебом, картошкой, луком. А мы им – пели и танцевали. Вот в первом классе у нас были ребята - по 10, по 11 лет. Ну, сами представьте: в 41 году они в школу не могли пойти, а в 44 только пошли.

Уже закончилась война. У нас был классный руководитель – она вернулась с оккупации. Что-то мы не то сделали – она объявила, что в воскресенье родительское собрание, приходить только с отцами. «Мне ваши матери уже надоели, от них пользы никакой». Начался свист, топот, крик. Она, бедная, испугалась, заплакала, побежала за директором. Пришел директор – он совсем недавно вернулся из госпиталя, еще в военной форме, с палочкой. Он учитель – милостью божьей. Он понял сразу, в чем дело. Он на нас посмотрел так и говорит: «Ребята, а вот у кого отцы еще до сих пор не вернулись с фронта, встаньте». Из сорока человек нас встало тридцать восемь. Я знаю, что нашим матерям – вашим прабабушкам – каждой - надо памятник оставить, потому что они не только нас воспитали, они не только нас вырастили – они страну подняли с руин. Вы не представляете. Было все развалено. Дома, предприятия, совхозы, колхозы – неважно. Ведь они собственными руками это все подняли из небытия. И сегодня можно сказать и такую вещь. Те, кто был вместе с нами в концлагерях, ведь они были очень много лет людьми второго сорта. Я – малолетний узник. Малолетним узником наше государство признало меня только в 88 году. А нас было очень много. Только в Ленинградской области было больше 27 тысяч. В Бокситогорске было 117 человек. Осталось, к сожалению, не много. Двенадцать. Из них «ходячих» - как я называю – двое.

Только в 88 году. А до этого… ну как вам, ребята, объяснить? Я и себе-то толком пытаюсь объяснить – не всегда объясняю. Задача каждого государства – большого или маленького одна: в случае тяжелого времени это государство обязано защитить стариков, матерей и детей. Не смогло наше государство это сделать – внезапно фашисты на нас напали. Такого количества детей, побывавших у фашистов в концлагере, трудно было и представить, и признать. Поэтому был сделан вид, что мы не существуем. Как не существовало и тех, кто из наших бойцов и командиров попали в плен – раненые, контуженные – не важно. Их же были миллионы. Пять миллионов наших солдат в начале войны попали в плен. Не потому, что они были предателями – нет - потому, что мы не умели воевать. Мы не научились еще. Поэтому нас никак не принимали. И только в 88 году мне сказали: «Альберт Александрович, ты молодец!» и приравняли к участнику Войны. А я не хочу, чтобы меня приравнивали. И вот, почему. Участник Войны – тот, кто воевал. А меня в это время, извините, можно было соплёй перешибить. И когда мне в школе задавали вопрос: «А почему вы не ушли в партизаны?», я отвечал, что на столбе не висело объявление, что приглашаем в партизанский отряд. Это раз. А во-вторых, наш автомат ППШ весил пять с половиной килограммов. А во мне было весу – 11 килограммов. И это еще не всё. Немцев нельзя считать дураками, ребята. Это были очень изощренные люди, знавшие то, что они делали. Если бы я только на час опоздал с моих побегов – что я бегал к немецкому ресторану – в течение часа была бы расстреляна моя мать и сестра. Вот на этом и держалась вся дисциплина.

Появилось новое слово. Во время Войны его не было – бендеровцы. Вы слышали его. Это те, кто был присоединен к Советскому Союзу в 40 году. Что они собой представляют. Я с западной Украины. Я видел. У нас в городе военное положение было до 56 года. На совести бендеровцев только 400 тысяч наших пленных. 500 тысяч украинцев от их рук было убито. Двести двадцать тысяч поляков от их рук погибло. 850 тысяч евреев – от их рук погибло. а теперь вдруг я узнаю, что они стали почетными участниками Войны, как и мой отец, погибший. Я им этого никогда не прощу. Есть вещи, которые я до сих пор боюсь. Что мой внук, младший, недавно вернувшийся с армии, вынужден будет воевать с внуком моей сестры, проживающим на Украине. Мы не допустим этого. Хотя мы и в годах, поверьте, мы не допустим – у нас еще хватает сил.

Почему это сейчас в Мире происходит? Объяснение очень простое. В каждой стране – в Италии, в Испании, особенно во Франции – были участники Сопротивления. Вы, наверное, слышали? Среди участников Сопротивления были и наши партизаны, и те из наших, кто убегал из концлагерей, из лагерей пленных. Это люди, которые понимали ту цену, которую внес наш народ в Победу. Они и политику там всю держали. И эта шваль, которая там сейчас шипит, не могла поднять голову. Проходит время. Они стареют. Они уходят из политики, уходят из жизни. А всякая «шалупень» - извините за грубое слово – поднимает голову. Мы этого тоже не допустим. Мы не имеем права допустить.

Огромное вам спасибо – за то, что пригласили! Вас, ваших учителей – с наступающим Днем Победы! Мы раньше не говорили «с праздником!» - это был не праздник – это был День Победы – самый свято в нашей жизни!

Григорьева Людмила Константиновна, житель блокадного Ленинграда. За месяц до начала Войны ей исполнилось всего 4 года.

- Когда начинаю воспоминаньями своими делиться… то, что видели глаза, словами не сказать… но у меня такое впечатление, что я через много лет возвращаюсь в свой блокадный Ленинград. Для меня это очень тяжело. Хочется даже плакать…

Вначале это даже не ощущалось, тем более – я – ребенок. Потом это всё ощутилось, когда 8 сентября снизили норму хлеба. Детство сразу ушло. На много лет как-то сразу повзрослели мы, потому что уже окунулись в такие вот обстоятельства. Да, когда норму снизили, Танечка (младшая сестра - примечание автора) в октябре уже умерла – в 10 месяцев – ее кормить было нечем. Бабушка, пока была жива, она работала в порту и каждый четверг она пешком шла в порт от нашего дома – за чечевичной похлебкой. То есть, пол-литровую баночку давали чечевичной похлебки в порту, т.к. ее дочка тоже плавала на пароходе и бабушка тоже там работала.

А мы Танечку уже снесли на отправочный пункт – недалеко от нас был отправочный пункт на Пискарёвку. Но, конечно, мама ее зашила в простынь, и мы туда ее снесли. Но там тоже отправлялись только в определенные дни, потому что машин, естественно, не было. Но я хочу сказать, что эта картина ужасная. Штабелями люди лежали. Именно штабелями, как штабеля дров. И как раз в этот день приехала машина. Кое-кого забирали. Ну как забирали…просто так кидали. Кого там подобрали во время бомбежки, во время обстрела, во время пожаров… И город тоже убирали один раз – в среду, потому что больше просто невозможно было. И вот так вот на машину, в общем, их всех кидали. И такое вот в глазах осталось впечатление: девушку молодую видела – распущенные волосы черные. И – в какой позе ее застала смерть, как она застыла, так ее и кинули в машину.

На Пискаревском кладбище в ров тысячи человек сразу клали. И там остались таблички – какой год захоронения. А кто там, где там – мы, конечно, не знаем.

Я хочу сказать, что, когда мы получали вот такой кусочек хлеба… конечно, тот хлеб был не такой, как сейчас – он был намного – как казался – больше, чем этот кусочек, потому что он был тяжелее, он был тяжелый. А по весу – такой кусочек – 125 граммов. И, когда мама делила этот кусочек на 3 части, я сидела и наблюдала: вдруг какая крошечка вдруг где-то укатилась с ножа…но в тот момент хлеба такого не было – с крошками – он был влажный, твердый…

Я родилась в 37 году в Ленинграде – на Римского-Корсакова – там такая улица есть. Район Октябрьский. Это раньше он был Октябрьский – теперь он – объединенный Адмиралтейский. Помню, как отец уходил на фронт. Как раз сестренка родилась у нас. И детство как-то сразу ушло – как будто его и не существовало, не было. Осталось только вот… одни обстрелы, бомбежки, пожары, вой снарядов, смерти и монотонный звук метронома, который так вот цокал: тык-тык-тык… единственное, когда он замолкал на несколько минут – это когда диктор по радио объявлял: «Граждане, воздушная тревога! Просьба спуститься в бомбоубежище!». И сразу завывала сирена на целую минуту – такая ужасающая, раздирающая всю душу.

Да, спускались мы вначале вместе со всеми. А бомбоубежище – вы представляете, как оно оборудовано? Это под основанием всего здания, в этом подвале – вниз еще далеко спускаться – стояли скамейки - с двух сторон – широкие, большие, потому что народу много. И была такая «коптилка» - фитиль куда-то был вставлен, потому что тогда уже электричества не было. И в один из дней при бомбежке нам засыпало вход в бомбоубежище. На было оттуда не выйти. На вторые сутки только нас раскопали – были такие девушки-подростки, их называли сандружинниками. Они под руководством взрослых вели какие-то работы, и они нам вход освободили. В общем, мы вышли. И моя мама тогда сказала: «Что бы ни случилось, мы больше в бомбоубежище не спустимся!». И больше мы не ходили в бомбоубежище. Когда были обстрелы, мы спускались и стояли на 1 этаже под лестницей.

Мама моя, когда уже ребенка похоронила, Танечку – в то время завод резиновой обуви стал уже военнообязанный. И мама в основном там пропадала – на окопах и где-то там еще. Какие-то там 2 дня она, бывало, выберется… это, как раз, наступил уже и 42 год – самая суровая зима. Мало того, что голод был – это не передать, как хотелось кушать! Это нет слов, чтоб это передать! Так еще холод – он добивал до конца. В то время у нас в комнате были поставлены такие печурки круглые – назывались «голландки» они, с трубой – на улицу дым сразу выходил. Горело все в этой печурке, что только могло гореть. Я хочу сказать, что даже, когда просыпались мы, одеяло трещало от инея – такой был холод! Закутанные, «закулеманные» в платке и в валенках. А в ногах еще грелись – не знаю, кто кого грел – по пять - по шесть крыс – таких, знаете, лошадей… кстати, это такие животные… ничего их не берет! Мама тогда боялась, что были случаи, когда человек ослабевал – они могли погрызть. Бабушка в 42 году уже умерла – в феврале месяце. Мама пропадала на заводе – какие там работы выполнялись… и для нас, для детей от этого завода было временное проживание в музыкальной школе имени Глинки, которая до с их пор находится на канале Грибоедова, дом 24. И, пока мама отсутствовала, я была там. Мама в какой-то период меня забирала, потом - на другой день – «на кукарекушках» она меня туда несла. Транспорта же не было уже. И там нам варили столярный клей. Это для нас был самый лучший деликатес в то время. А он такой… желтого цвета, когда сварится… студенистообразный…как кисель. Очень было вкусно.

Когда какое-то затишье наступало…

Первое-то время немец очень бомбил. Потом решили, что Ленинград сам сдастся, и бомбежек уже таких не было. И в такие дни затишья нас выводили гулять – мимо Исаакиевской площади, где стояли – я точно знаю (сейчас там перепланировка газонов), где стояли 4 зенитки. Проходили мимо одной зенитки, и там зенитный расчет – солдатики – нам доставали из своих кисетов махорочных по такому кусочку сахарочку. Понимаете, раньше не было пиленого сахара – раньше был кусковой. Возможно, еще этим кусочком сахарочка я осталась жива.

Была однажды такая бомбежка сильная. Мама в этот момент вышла – что-то поменять на полено дров. Полено дров – это раньше было на вес золота, потому что с него можно было нащипать лучину, чтобы хоть немножко посветить. И в соседний дом – семиэтажный – попала бомба. При том, его разгромили все 7 этажей – одна стена только осталась. И от это взрывной волны – а наш дом рядом стоял, мы на втором этаже жили – меня со второго этажа взрывной волной выкинуло в окно. После этого я уже не могла встать. Я приползла – у нас под аркой наша парадная была – приползла я туда и стала маму дожидаться. Оказалась я в больнице им. Рауфхаса с дистрофией первой степени. Не то, что ходить – я сидеть уже не могла! Единственное, что я помню: я лежала в кабинете у врача – какие-то такие процедуры – на кушетке, в черных очках, под какими-то кварцевыми лучами. Рядом со мной лежал мальчик – нянечки называли его Сережа. Он уже не говорил, собственно, он умирал. В один день он умер. Пришла нянечка, его покрыла простыней, и его пока еще никто не уносил – видимо, некому было. К вечеру только за ним пришли. А я вот, знаете, к простыночке приложила свои руки и говорю: «Сережа, ты теперь уже кушать не хочешь?». Я не помню, сколько я там пролежала. Но мне казалось, что я очень долго там пролежала. Но уже потом, конечно, я выписалась на своих ногах.

Мама в то время уже дежурила на крышах – на случай зажигательных бомб – чтобы потушить их сразу. И мы с мамой вместе – конечно, она не пускала меня на крышу, но у меня на чердаке уже были приготовлены ведра с песком и лопаты – в общем, всё, чтобы уже было готово. И в один прекрасный день мы видели воздушный бой. Знаете. На небо если смотреть – оно пространство – то большое. Конечно, не где-то над нашим домом этот бой был. Два наших самолета в клещи брали этого фашиста. Конечно, они его подбили, и тот рухнул в Неву.

Вот и изо дня в день такие вот будни монотонные. Со смертью ходили просто рука об руку. Это было уже настолько привычно – эти смерти, что мне даже не было никак не страшно. Везут – кто-то из последних сил – кулёчек на фанере – подхоронить, и вдруг… как подкошенный – он или она – падает лицом вниз, больше не встает. Которые были еще в силах – своих родственников в простынь зашьют, но, если сил уже не было куда-то его деть, его выставляли у стены дома. И я, если иду, то обязательно поглажу эту простынку, потому что знаю, что этого человека уже нет.

Хочу сказать, что даже – в такие суровые годы, в такое время – администрация наша для нас – детей, оставшихся, делали ёлку на Новый год. И в подарке подарили пять мандаринов. И, когда мы шли – все ведь дороги были разбиты: то яма, то канава, света же не было – шли, ковыляли, и у меня сеточка в руках – оказалась одна только ручка от нее. Четыре мандаринчика где-то по ходу, по дороге потерялись. И остался один мандарин. Как я плакала – что такое богатство до дома не донесли!

Наступил долгожданный день. Вышли все, кто смог. Кто кричал, кто плакал. И из орудий, которые защищали Ленинград, был произведен этот праздничный салют. А мне уже в то время почти 7 лет уже было! В январе 44 года сняли блокаду, а мне в мае уже 7 лет исполнилось. И очень горько было видеть, как люди из последних сил могли выйти на этот праздничный салют, и тут же они умирали,… сползали по стеночке дома вот этот человек…

Тогда сразу хлеб прибавлен. Мама моя тогда уже сказала: «Люда, запомни этот день на всю жизнь!». Но хочу сказать, что карточки были отменены только в 47 году. Некоторые товары уже были – стояли ночью за ними в очереди – чтобы где-то там полкило сахара купить, а хлеб еще был по карточкам. И когда уже сняли карточки хлебные, и вдруг получилось так, что я в руках держу целую буханку хлеба…это не передать! Но в то время мы – не то, чтобы смеяться – мы плакать уже не умели!

В школу я пошла уже, конечно, с восьми лет – в 45 году.

Вот… все, что могла… что я помню… но еще раз повторюсь, что все, что видели глаза, словами не описать. Глаза видели очень много - очень печального, очень тяжелого. И, как я помню, в 43 году весной все – пускай, едва ходили, едва передвигались, но был брошен вызов немцу, что город действительно стоял – все вышли, кто в силах. Там в такой фанерный лист запрягались – по пять-по шесть человек, вывозили мусор. А тогда снег стаял, где-то дом разбомбили…где-то кирпичи, а где-то увидишь: то рука торчит, то нога торчит… Но это как-то это уже было повседневно все – эти 900 дней, поэтому никаких уже не было ни страхов, ничего. Просто реально на все смотрелось.

Хочу сказать, что каждый – кто как смог – приближал этот день. Я даже – когда лежала в больнице – своими детскими ручками вкладывала тоже лепту в Победу. Раньше были бинты, бывшие в употреблении. Их стирали, настирывали, и я сворачивала бинты в рулончики и делала ватные тампончики. Все-таки вкладывала свой труд в Победу.

Салют, конечно, был прекрасный. То сотрясалось всё – воздух и земля – столько орудий было… но было очень горько, потому что столько не дожило людей до этого светлого дня – нас, ленинградцев. Нет ни одной семьи, чтобы кто-то кого-то не потерял в те дни. А я еще всё время еще так говорю для себя: возможно, я живу долго – именно за них – за тех, кто не смог дожить до этого светлого дня.

Лукин Виктор Дмитриевич, житель блокадного Ленинграда. Когда началась Война, ему не было и двух лет.

Родился я 4 сентября 39 года. А Блокада началась 8 сентября. Так что, только что родился, и Блокада началась. Ничего страшного нет – всё на месте. Но, что самое интересное, мне мама рассказывала, что нас, оказывается, довоенных было пятеро. А вот с тех пор, как я немножко помнить начал (2-3 годика уже)… человек же видит же глазами-то, ведь правда? Пусть он с бомбами не бегает, гранаты не метает, не стреляет с винтовки, но видеть-то – я видел. Я помню только те моменты, когда уже было очень тяжело. Уже нас из пяти осталось только два брата: я и мой старший брат. Раньше жили так: все – семьями. Жили мать и отец. С ними – его родственники, ее родственники – все жили в одной квартире. Квартира была огромная – три комнаты. Вот у меня квартира – 50 квадратных метров, а там – одна комната такая была.

Что я запомнил, когда уже понимать стал – что мебели никакой уже не было – мама всё сожгла. И мы жили не в комнате, а на кухне. Родственников никаких не было – они все умерли. И мы только втроем жили: я, мой старший брат и мама. Моменты некоторые помню: что очень светло было, очень большая территория, и был такой момент, что мы уже не двигались. И мама уже не двигалась. Мы просто лежали. Вот она вот так лежала на кровати: руки раскинула. На одной руке – я, на другой – мой старший брат, и вот так и лежали. Но что я положительного извлек тогда: сама-то мама карточки не могла отоваривать – приходили люди в белых халатах, брали карточки, приносили всё. И я не помню из разговора мамы, чтобы хоть когда-нибудь нас обокрали. Или просто случай такой… воровство-то – оно все равно же было. Но маме повезло. Все было нормально. Гитлер-то как команду дал войска вокруг Ленинграда держать… что они там сами себя от голода съедят и погибнут от инфекций – было такое самомнение. Но что делали наши медики. Медики – в белых халатах – днём ходили по квартирам – они же всех знали, где кто живет – и смотрели, кто и как себя чувствует. Если они видели, что человек этот уже не жилец, то они мелом ставили крест на стенке, на человеке и на входной двери. Потом, ночью, когда уже все уснули, они приходили, и, где был крест, забирали и в подвал бросали. И там – в конце концов – к утру образовывалась целая куча трупов. И я все у мамы спрашивал: «Как могло быть так, что ты меня нашла?» не понимаю просто! Но она говорила, что это женское материнское чутьё. Дело всё в том, что, когда медики пришли, они, когда меня проверяли, чего-то за ухо брали меня, оттягивали ухо, светили…я считал, что они со мной играют. Оказывается – нет. Они посветили фонариком и поставили крест. У медиков есть такое понятие: если ухо оттянешь и посветишь фонариком, если видно, что там циркулирует кровь – значит еще жив, а, если не циркулирует, то всё уже. Вот так и на мне поставили крест. Но, как мне потом мама рассказывала, она ночью почему-то проснулась – почувствовала, что одна рука свободная. Ну мама – есть мама, конечно. Это – самое главное. Я всегда всем детям говорил: «Мама - это святое!». Она, хоть и не могла ходить, но мы жили на первом этаже, и она сползала в подвал, из кучи меня нашла и принесла обратно. Вот так я остался жив. Брат мой старший – он тоже жив остался. Ну мы с ним так потом и были – два брата. Но сейчас – то уже и брата нет – он уже умер.

Я не помню, как нас собирали и как нас эвакуировали, но ведь из Ленинграда эвакуировали детей – эшелонами. И вот – что самое страшное и самое счастливое – наш эшелон – как мама рассказывала и, как ей говорили медики – две тысячи детей было – нас отвезли в Челябинскую область, город Касли. Я этот город хорошо запомнил. А вот перед нами эшелон шел – тоже две тысячи человек было – его в Тихвине разбомбили вдребезги. Немцы разбомбили. Никого не осталось в живых, как история говорит. А нас вот отвезли, мы попали в город Касли. Город Касли – это город старинный, в царской России там Демидовы свои заводы держали – металлургические.

Блокаду-то сняли когда? 27 января 44 года! Так вот, что самое интересное: еще ж война шла, везде же голод был – это естественно. Но нас поселили на территории, которая раньше была детским домом. Эта территория была огорожена вокруг колючей проволокой, проходная – одна. И мы находились только на этой территории. Вот это я хорошо помню. Когда нас привезли, то там пришло много людей – с тележками. На телегах, на лошадях… нас из вагонов вытаскивали и вывозили. И я вот спрашивал все маму: «Слушай, скажи, пожалуйста, ведь мы же ехали-то не один день, наверное?» – я-то не помню. «Как же в дороге-то?». «Ни один, - говорит,- не умер!». Медики очень внимательно следили. «Останавливался,- мама говорит,- эшелон где-то далеко от населенных пунктов, в открытой местности, приходили медики» – ну, наверное, медики – люди в белых халатах. А нас – где я лежал – нас было шесть человек, завернутые в пеленки и вот так положены. Была постелена солома – солому-то я хорошо помню. Останавливался эшелон, подходили медики, брали нас, раздевали, выводили на улицу – в туалет или необходимые медицинские мероприятия проводили, потом опять забинтовывали, ложили так же и кормили. Я еще смеялся – маме: « Как это так – кормили? Я же не помню у них ложек даже!». А они с маленьких ложечек только кормили, вот по столечко. Поэтому все и выжили, никто не погиб, пока нас везли.

И там – я хорошо запомнил – был на территории нашего участка, где мы жили, один магазинчик небольшой. Но, что самое интересное: во всем Советском Союзе были деньги определенные – рубли. Там были не такие рубли – там деньги назывались боны. Так вот эти боны – такие вот длинные «портянки» - раньше были такие железнодорожные билеты. И они разлинованы на полоски были. Когда надо было в магазин – я-то ходить не мог – я научился ходить только в 7 лет – была сделана коляска, и меня старший брат или мама возили на коляске. Давали нам деньги – эту полоску. И, когда мы приходили в магазин, продавщица знала, что на эту полоску можно купить. Вот так вот жили. Но кормили нас… ой…здорово! Очень здорово! Я вам скажу – как я вспоминаю – не было ничего, что бы нам ни давали: и молочные продукты, и мясные продукты, и всякие сладости, и фрукты, и овощи – всё нам давали! Но только…вот по столечко…

Через год я стал несколько двигаться, немного ходить. Еще через год я уже встал на ноги. В школу я пошел только в 8 лет.

Оттуда нас вывезли… приходили люди, агитировали – там же много людей было – агитировали: кто хочет ехать на восстановление разрушенного хозяйства? А у меня родители ведь жили в Ленинграде. Отец работал на металлургическом заводе. И там говорили: « В Ленинград, пожалуйста – кто хочет?». Ну и наши, конечно, записались. Что самое интересное – я потом всё иронически подсмеивался – нас привезли вот сюда. В Бокситогорск. По квартире – там интересно, вот, что было. Квартира-то там осталась, но – я это запомнил – в 56 году, когда мы уже жили здесь, пришло из Облисполкома письмо родителям: «Дайте ответ, будете ли вы занимать квартиру». Представляете, когда эта война кончилась… до 56 года держали и не давали никому квартиру. Вот, как было здорово! Отец говорил: « Надо ехать!». Мать – категорически против была. Мать победила. Она говорила: «Я не могу жить в квартире, где у меня в каждом углу по покойнику!». Нет, чтобы кто-то хоть надоумил тогда: ну не живите, поменяйте квартиру! Но нет. Жизнь так сложилась, что мы здесь, в Бокситогорске и остались.

Далее Виктор Дмитриевич рассказывал о событиях уже мирной жизни – как, будучи мальчишкой, едва не лишился зрения (в глаза попал раскаленный песок), как однажды провалился под лед и схватил сильнейшее воспаление легких, как остался в школе на второй год и как после этого стал хорошистом. Как после армии он уехал учиться в Белоруссию в сельскохозяйственный институт и как всю жизнь работал на благо Родины. Мы очень подружились с этим душевным, но таким одиноким человеком. Мы приезжали к нему весной – для съемки интервью, летом – для того, чтобы пожарить котлеты, дважды приезжали осенью – помогали на дачном участке. Несмотря на свой возраст (80 лет), Виктор Дмитриевич еще достаточно бодро держится, посещает различные мероприятия в городе, сам водит машину и мечтает, что по весне возле его дачного домика появится клумба с цветами. И по весне мы с ребятами обязательно воплотим его мечту – посадим такие любимые тюльпаны возле замечательной уютной терраски, на которой так любит отдыхать наш любимый дедушка Витя!

Платова Надежда Степановна.

В 1942 году немцы заняли деревню в Батецком районе Новгородской области, где проживала семья Надежды Степановны, ей было шесть с половиной лет.

- У меня была мама, три брата, сестра и я. Еще маленькая грудная девочка тоже была – она умерла от тифа.

Когда нас немцы угнали из дома, сестру сразу в Германию отправили, а мы остались: три брата, я и мама. Нас в Литву отправили – мы в Литве были у барыни. Перед тем, как нас привезли туда, у нее жили евреи – 6 человек семья была. И их всех сразу в саду повесили - перед нашим приездом. Но это уже потом – я начала не сначала.

Сначала – то, когда к нам пришли немцы – у нас же все нормально было в деревне-то. Потом приехали человек тридцать, наверное, немцев. Сразу все дома заняли. Каждый поселился в каком-то доме. А наш дом был самый крайний. Когда едешь с другой деревни – наш первый дом сразу – и ближе к лесу. В общем, двор наш уже был в лесу густом. Ночью к нам приходили партизаны – мама им хлеб пекла. Но немцы тоже у нас – поселился какой-то их главный – я ж не разбираюсь в этих - знаю только, что он у нас целыми днями был, к нему все время прибегали немцы – с бумагами – он подписывал их. А на ночь они боялись у нас остаться – крайний дом – к лесу еще при том. Так что, вот такое было дело. Они придут к нам – вешают сразу портрет Гитлера. Ночью партизаны приезжают – портрет Гитлера снимают – Сталина вешают. Но мы боялись – нельзя же так. Потом, когда они уже заберут хлеб да все, что мама спечет, они обратно повесят Гитлера, Сталина снимут и забирают с собой. Стоило немцам только появиться у нас в деревне – сразу всех кур съели, у всех яйца отбирают, сметану, молоко – всё отбирают – ничего не оставляли жителям.

У нас там еще два комсомольца были. Дети до войны играли в войну в лесу – там была у них землянка построена. И эти парни были в этой землянке как раз, когда немцы пришли. А есть-то надо чего-то. Ночью один из них пришел домой. И его немцы схватили. Схватили и заставили еще и второго выдать – издевались над ним, били его. Он выдал и того. А тот был комсомолец и командиром был. Этого парня, который выдал, его немцы расстреляли, а того, который командир был – ему отрезали руки, ноги, уши и повесили – висеть на столб и не давали никому снимать его. Так он там и висел долго. Потом приехали другие – еще больше немцев приехали. Они сразу нас всех на улицу повыгоняли и все дома сразу подожгли. Бабка с дедом там вдвоем были – она больная была, не могла ходить, а он без нее не пошел. И немцы их закрыли в доме и сожгли обоих.

А нас погнали пешком – где-то там 20 километров – до станции Батецкая. Там посадили всех в товарные вагоны – в которых животных возили. Там солома настелена, и нас всех туда погрузили и повезли в Литву. Довезли до города Шауляй, там нас всех высадили с этого поезда и отправили в баню мыть – вшей выжигать. А молодежь – кому было 17-18 лет – их сразу в Германию отправили. Сразу отобрали от родителей, и нашу сестру тоже. Ей было тоже 17 лет. Пока мы в бане мылись, наша одежда вся сгорела. Вся-вся. В парилке они там вшей парили, и всё сгорело. Оттуда нас выгоняют и – кого в простынь заворачивают, кого в рваное какое-то платье, кого – в одеяло, кого - во что…

Посадили на телеги и повезли по разным местам. Нас же там много было – не одни мы были. И повезли по разным городам. Там не города были, а хутора. У каждого хутора стоит большой крест – такой Иисус Христос растянут – это везде так было. И вот нас привезли к барыне. У нее там 15 хуторов – всё ее слуги жили. У нее никак 250 коров было, свиней – где-то больше 100 штук, гусей – так вообще – не знать, сколько! Ну и вот. Заставляли нас работать. Нам дали даже меньше вот этой комнаты – одна кровать стояла и тумбочка. Больше ничего. Ни стула – ничего не было. Пять человек нас, значит: мама, я и три брата. Так и жили. Утром рано встают – еще пяти нет – уже нас будят, гонят полоть или за скотом ухаживать, навоз убирать, да всё такое… А нечего обувать – колодки такие деревянные были – в Литве и везде там в Прибалтике носят такие: из дерева колодки сделаны, просто суешь ногу, и…стучат. Вот нам такие дали, значит, да по старому рваному платью. И жили там, пока не пришли наши советские войска и нас не освободили. Едой только кормили, и всё, ничего нам не платили, не давали. А когда везли нас, то нас дорогой бомбили, с самолетов бомбили, строчили с пулеметов - с самолета тоже. Мы не поняли, кто. Если, например, немцы – так и немцев много же было в поезде – они же нас везли. Если наши – так наши знают же, что нас везут. Кто нас бомбил? Не знаю. Где-то полтора или два года мы там жили – в Литве.

Потом вот наши войска пришли, нас освободили и привезли в Россию. А дома-то наши все сожжены были. Поселили в одой деревне в какой-то. Один дом – одна большая комната была. Четыре или пять семей вместе поселили. Все вместе спали – на полу – рядом друг с другом. У детей – коклюш. Они все задыхаются от кашля. Болели…каждый день кто-то умирал. У взрослых – туберкулез – у кого – что. Каждый день – кто-нибудь, да умирал.

И вот так жили. Есть нечего же было. Работы никакой. Ходили по полям, собирали – поля-то сажали ведь картошку – так мы собирали, пекли из нее лепешки какие-то и ели. Всем нравилось. Вкусно было.

Потом, значит, все разъехались – кто куда. А у нас мама выхлопотала в Новгородской области – здесь недалеко – поселок Комарово – Любытинский район. Вот туда мы приехали. С детьми не брали никого, а мама у нас… пятеро…ну четверо, пока сестры ж не было. Но все равно как-то – не знаю – уговорила их, что ли. Нас взяли. Приехали в это Комарово. Братьев сразу взяли в ФЗО, меня – в садик. А маме – общежитие мужское. В этом мужском общежитии нам отделили комнатушку маленькую – досками просто пробили так, и мы в этом жили. А потом сестра нас нашла как-то. С Германии. Соединились. В этот день как раз утром к нам птичка в окошко залетела. А мы же про сестру вообще ничего не знали. И она не знала, где мы есть. А птичка нам сообщила, что кто-то приедет. Вот она нас разыскала.

И потом в Комарово так и жили. Работали все. Братья потом в шахте работали. А потом сюда приехали – в Бокситогорск. В 49 году. Все вместе. У меня 5 классов всего закончено-то. А вот всю жизнь работаю начальником. То бригадиром, то продавцами командую – с пятью классами. Считать не умела на счетах. Машинок же не было – этих, которые сейчас-то. В уме всё считала. И никогда не ошибалась. И даже сейчас в уме считаю. Вот в магазин пойду – они мне там половину сосчитают, я: «Дальше можете не считать – я вам подскажу, сколько». И всегда – точно. Никогда не ошибалась.

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/431306-proekt-nepridumannye-istorii