Вечер акмеистов в кабаре «Бродячая собака»

ВЕЧЕР АКМЕИСТОВ В КАБАРЕ

«БРОДЯЧАЯ СОБАКА»

Для оформления вечера используются отрывки фраз из интер­медии в «Поэме без героя» А.А. Ахматовой:

- Как-нибудь побредем по мраку,

Мы отсюда еще в «Собаку»... и примечание автора: «Собака» - «Бродячая собака» - артистичес­кое кабаре в десятых годах (1912-1914 до войны)».

В это время, после кризиса символизма 1910 г., меняется стиль эпохи, стиль поэзии. В печати все чаще появляются стихи, диаметрально противоположные по своим эстетическим принципам поэзии символизма. Таким было уже стихотворе­ние А. Ахматовой, которое прозвучало в уроке на «башне» 8яч. Иванова. А вот еще примеры.

Где слог найду, чтоб описать прогулку,

Шабли во льду, поджаренную булку

И вишен спелых сладостный агат!..

М.А. Кузмин

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена

Истомой - сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

Немного сладкого вина,

Немного солнечного мая, -

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна.

Последнее стихотворение принадлежит еще совсем юному, 18-летнему О.Э. Мандельштаму. Никакого устремления в вечность, никакой космичности символа - конкретность, лю­бовно выписанные подробности вещного мира, удивленное, радостное, непосредственное ощущение жизни. Никакой зыб­кости, туманности, текучести, многосмысленности поэтическо­го слова - точность предметных значений и мастерское ис­пользование в контексте. И.Ф. Анненский, которого акмеис­ты, вслед за Н.С. Гумилевым, выпускником Царскосельской гимназии, где преподавал поэт, называли своим учителем, говорил о них: «Все это не столько лирики, как артисты поэтического слова. Они его гранят и обрамляют».

Продолжим нашу традицию знакомства с поэтами «сереб­ряного века» в деятельностных формах уроков с элементами воссоздания эпохи, тем более что театрализация, идея слияния жизни с искусством была характерна для интеллектуальной элиты того времени и для поэзии акмеистов. Сюжетным стер­жнем такого урока могут быть занятия «Поэтической акаде­мии» в редакции журнала «Аполлон» или «Цеха поэтов», где молодые стихотворцы овладевали профессиональными тайна­ми поэтического ремесла. Но особенно интересным представ­ляется нам урок-вечер в знаменитом петербургском кабаре «Бродячая собака». За свой очень недолгий век «Бродячая собака» стала легендой Петербурга-Петрограда. Упоминание о поэтическом кабачке часто встречается в мемуарах, о его насмешливо-праздничной атмосфере писали в разное время А. Толстой, А. Ахматова, М. Кузмин, В. Хлебников, Б. Лив­шиц, В. Шкловский и др., а появившиеся недавно исследова­ния и публикации (11,12,15,35,135) помогает не только воссоздать быт кабаре, но и увидеть его место в литературно-художественном контексте эпохи.

Из воспоминаний Б. Лившица: «Утверждать, что «Бродя­чая Собака» была фоном, на котором протекала литературно-художественная жизнь трех последних лет перед войной, значило бы несомненно впасть в преувеличение», «но в три­надцатом году она была единственным островком в ночном Петербурге, где литературная молодежь, в виде общего пра­вила не имевшая ни гроша за душой, чувствовала себя как дома» (12,195,199)

Организаторов кабаре вдохновляло стремление создать надежный приют для художников и поэтов. «Само название «Бродячая собака» символизировало в ироническо- драматической форме бесприютность и потерянность в жизни привер­женцев кабаре, и они пытались, создавая себе теплое приста­нище, подчинив все его существование культу самой атмосфе­ры искусства артистизма, противостоять дисгармонии действи­тельности»¹.

Вот первый куплет гимна «Бродячей собаки», написанного М. Кузминым к его годовщине:

От рождения подвала

Пролетел лишь быстрый год,

Но «Собака» нас связала

В тесно-дружный хоровод.

Чья душа печаль узнала,

Опускайтесь в глубь подвала,

Отдыхайте (3 раза) от невзгод.

Литературно-артистическое кабаре «Бродячая собака» (офи­циальное название - «Художественное общество Интимного театра») находилось на углу Михайловской площади (ныне пл. Искусств) в подвале дома № 5. У истоков его создания стояли Борис Константинович Пронин, Алексей Николаевич Толстой, Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Но своим возни­кновением «Бродячая собака» обязана таланту и неиссякаемой энергии Бориса Пронина.

Из воспоминаний Б. Пронина: «Весь конец 1911 г. я бегал по Петербургу, искал и в конце концов набрел на идеальное помещение: угловой дом рядом с Михайловским театром, вход во втором дворе. С улицы вход был забит, и мы его так и оставили. Для нас это была идеальная штука...» (35,162).

Оформление «Бродячей собаки», не претендовавшее на роскошь, довольно простое и скромное, было тем не менее изысканным и имело свой неповторимый стиль. Волшебная кисть Н. Сапунова, С. Судейкина, Н. Кульбина превратила обыкновенный подвал в уютный кабачок, где артистическая и литературная братия была как у себя дома.

Б. Лившиц вспоминает: «Если не считать крохотного зако­улка, в котором спал бок о бок с грязным пуделем и вершил все дела Пронин, «Бродячая собака» состояла из двух срав­нительно небольших комнат, вмещавших в себя максимум сто человек». Помещение было решено своеобразно. Вместо рядов стульев по залу были расставлены столики, за которыми в течение всего вечера можно было пить вино и закусывать. Со сцены в зал шла лестница, подмостки были соединены со зрительным залом, и актеры не только имели возможность, но часто и должны были сливаться с публикой, растворяться в ней.

В кабачке всегда звучала музыка: как специальные музы­кальные вечера, так и фон при чтении стихов: Дебюсси, Равель, Стравинский, Лурье, Штраус, Франк, Гнесин. Вот как об этом пишет Георгий Иванов: «И снова - оплывающие свечи, стихи Ахматовой или Бодлера, музыка Дебюсси или Артура Лурье».

Программа бывала самая разнообразная, начиная с лекций Н. Кульбина «О новом мировоззрении» или В. Пяста «О театре слова и театре движения» и кончая «музыкальными понедельниками», танцами Тамары Карсавиной или банкетом в честь московского Художественного театра. Здесь на одном из вечеров произнес речь о «молодом» в жизни и искусстве, о громко заявившей о себе поэзии футуристов М. Горький. Здесь целую неделю шло чествование одного из столпов ев­ропейского футуризма итальянца Томмазо Маринетти, при­ехавшего в Россию. По сути, «Бродячая собака» стала при­ютом нового, модернистского искусства. Всевозможные-измы начала века сходились под сводами тесного кабачка: символис­ты - К. Бальмонт, Ф. Сологуб, А. Блок; футуристы - Д. Бур-люк, А. Крученых, В. Хлебников, В. Маяковский, - к кото­рым Б. Пронин относился настороженно, опасаясь скандалов и неизбежных осложнений с полицией»¹.

Но особое положение занимали в «Бродячей собаке» акме­исты. О них даже в гимне с шутливой похвалой отозвался М. Кузмин:

Цех поэтов - все «Адамы»,

Всяк приятен и не груб.

«Ахматова, Гумилев, Зенкевич, Нарбут, Лозинский были в подвале желанными гостями»(12,201). Часто бывали там М. Кузмин, О. Мандельштам, Г. Иванов.

По средам и субботам в «Бродячей собаке» устраивались литературные вечера, где поэты читали свои новинки. Обста­новку одного из таких вечеров мы и постараемся сымитиро-вать на уроке.

Класс желательно соответствующим образом оформить:

вместо парт свободно стоящие столики или хотя бы стулья полукругом, цветы и свечи, создающие приподнятую атмосфе­ру, красочно выполненная афиша одного из вечеров, герб (издательская марка) «Собаки» работы М. Добужинского, акварель Ю. Анненкова «Подвал «Бродячей собаки»», живо­писные интерпретации учеников-художников на темы кабачка. Возможны репродукции с картин художников «Мир искусст­ва» А. Бенуа, Е. Лансере, К. Сомова, Л. Бакста, А. Головина, близких к акмеистам по своим эстетическим принципам.

Сценарий предполагает участие нескольких исполнителей. Во-первых, это ученик, исполняющий роль организатора «Бродячей собаки» Б. Пронина. Он встречает и представляет гостей, приглашает поэтов на эстраду для чтения стихов. Далее это несколько «друзей собаки», один из которых вместе с Б. Прониным ведет вечер, информирует об истории и офор­млении подвала, остальные рассказывают о поэтах-участниках вечера, предварительно ознакомившись с указанной учителем литературой. Возможен и «голос из будущего» (эту роль может взять на себя сам учитель), кратко рассказывающий о послеоктябрьской судьбе каждого из поэтов. Самая ответ­ственная роль у учеников, читающих стихи Н. Гумилева, А. Ахматовой, М. Кузмина, О. Мандельштама. Элементы театральности, внешнего сходства желательны, но вовсе не обязательны. Достаточно какой-то детали одежды (шаль А. Ахматовой, клетчатый пиджак О. Мандельштама), характер­ной детали поведения, эмоционального чтения стихов, чтобы была выполнена задача урока.

Остальные 11-классники являются участниками вечера, но не его пассивными зрителями. Им предлагается быть готовы­ми к обмену впечатлениями о прозвучавших стихах. Чтобы эта работа на уроке прошла живо, непосредственно, она должна быть очень хорошо подготовлена. Необходимо, чтобы ученики прочитали к уроку названные учителем стихотворения и под­готовили анализ-интерпретацию одного из них. Можно разде­лить класс на группы по числу поэтов, каждая из которых анализирует свое стихотворение. Такую же работу выполняет и ученик, готовивший рассказ о поэте. Знакомство с литера­турой поможет ему и в анализе стихотворения, поэтому чаще всего ему будет принадлежать, последнее слово в обсуждении стихотворений. Небольшие творческие группы учеников могут отвечать за оформление класса и музыкальное сопровождение урока: желательно, чтобы появление каждого из поэтов сопро­вождалось своим музыкальным лейтмотивом из произведений, часто звучавших в кабачке.

Приведем возможный сценарий этого урока.

(Тихо играет музыка)

Б. Пронин:(Элегантен, во фраке и белой рубашке, под­ходит к висящей на доске ярко оформленной афише-программе вечера; читает.)

Художественное общество Интимного театра - СПБ

26 января 1914 года

Подвал «Бродячая собака»

Михайловская пл., 5

Вечер лирики

Участвуют поэты А. Ахматова, М. Кузмин,

Н. Гумилев, О. Мандельштам.

Актеры: Н. Волохова, Л. Блок, И. Глебова-Судейкина.

Собираться к половине двенадцатого.

Вход исключительно по именным приглашениям Правления. Плата 5 рублей. Актеры, поэты, художники, музыканты и «Друзья Собаки» - 1 р.

Уважаемые дамы и господа! Вечер поэтов, указанный в программе, начнется через 10 минут.

«Друг собаки» 1. «Бродячая собака» была кабаре исклю­чительно для артистов, художников и литераторов. Заводилой в этом предприятии был несомненно Борис Пронин.

Б. Пронин. «Собаку придумал всецело я... И вот у меня возникла мысль, что надо создать романтический кабачок, куда бы мы все, «бродячие собаки», могли приткнуться, дешево прокормиться, и быть у себя, бродячие, бесприютные собаки» (35,162).

«Друг собаки» 1. Алексей Толстой так описывал Б. Про­нина: «Его голова была набита планами необыкновенных вечеров, немыслимых спектаклей, безумных кабаре. Если бы хватило силы, он бы весь свет превратил в бродячие театры, сумасшедшие праздники, всех женщин в коломбин, а мужчин в персонажи из комедии дель арте».

В Петербурге Пронин был,

Днем и ночью говорил.

Из его веселых слов

Стал бродячий пес готов.

(А. Толстой)

Б. Пронин. Посетителям кабаре прежде всего бросалось в глаза его оформление. Вот что писал о нем Рюрик Ивнев:

«Талантливый художник Судейкин расписал стены и потолок бывшей прачечной яркими красками. Были куплены или раздобыты у любителей старины венецианские фонари; мебель нарочито простая - деревянные столики и табуреты, пестро раскрашенные; развешаны причудливые занавески, в нишах расставлены древние статуэтки; мигают электрические лам­почки, зажигаясь по мере необходимости, чтобы создать нуж­ное настроение. Сделано было все, чтобы гости были ошарашены если не настоящей роскошью, то пестротой и оригиналь­ностью. Конечно, была и небольшая эстрада для выступле­ний».

«Друг собаки» 1. Одной из любопытных деталей была та, что публика «Бродячей собаки» незримой, но ощутимой чер­той разделялась на две категории. Первая носила название «Друзей собаки» и состояла из поэтов, художников, музыкан­тов, артистов, другая - из людей посторонних искусству, но желающих провести время в обществе знаменитых или извес­тных деятелей искусства. Официально они назывались «гос­тями», но за глаза их именовали презрительно «фармацевта­ми». (Вероятно, кто-нибудь из поэтов или художников бросил невзначай это словечко, и оно так понравилось, что получило «гражданство».)

«Бродячая собака» имела и свою летопись в виде огромно­го, переплетенного в свиную кожу фолианта, лежавшего при входе, в который все посетители были обязаны по меньшей мере вносить свои имена, поэты - экспромты, художники -зарисовки.

Б. Пронин(встречает и представляет входящих поэтов, предлагает им расписаться в «свиной книге», усаживает на свободные места за столики. Публика приветствует каж­дого из поэтов)

Анна Андреевна Ахматова и Николай Степанович Гумилев!

Михаил Алексеевич Кузмин!

Осип Эмильевич Мандельштам!

Господа, пора начинать! У нас в гостях «Цех поэтов». Первым просим читать Николая Степановича Гумилева.

«Друг собаки» 2. Вот как описывает внешность Гумилева его ученица поэтесса Ирина Одоевцева: «Все в нем особенное и особенно некрасивое. Продолговатая, словно вытянутая вверх голова, с непомерно высоким плоским лбом. Волосы стрижен­ные под машинку, неопределенного цвета, жидкие, будто молью траченные брови. Под тяжкими веками совершенно плоские глаза. Пепельно-серый цвет лица. Узкие бледные губы, улыбается он тоже совсем особенно. В его улыбке что-то жалкое и в то же время лукавое. Что-то азиатское. Сидит чересчур прямо, высоко подняв голову. Узкие руки с длин­ными пальцами, похожими на бамбуковые палочки, скрещены на столе. Одна нога заброшена на другую. Он сохраняет полную неподвижность. Он, кажется, даже не мигает. Только бледные губы шевелятся на его застывшем лице. Косые плос­кие глаза светятся особенным таинственным светом. О нем, конечно, писала это Ахметова:

И загадочных темных ликов

На меня поглядели очи».

Поэзия «серебряного века» немыслима без имени Николая Степановича Гумилева (1886-1921). Создатель литературного течения акмеизм, он завоевал интерес читателей не только талантом, оригинальностью стихов, но и необычной судьбой, страстной любовью к путешествиям, которые стали неотъем­лемой частью его жизни и творчества.

Сын военного врача, Н.С. Гумилев окончил Царскосельс­кую гимназию, директором и преподавателем которой был известный поэт И.Ф. Анненский, воспитавший в своем учени­ке любовь к литературе. Современники описывают «белобры­сого, самоуверенного юношу, внешне крайне неблагообразно­го, с косящим взглядом и шепелявой речью». Однако такое несколько ироническое отношение вскоре сменилось уважени­ем и всеобщим признанием. Молодой поэт твердо поставил перед собой цель - стать героем, смельчаком, выбирающим трудные и опасные пути, бросающим вызов всему миру. От природы робкий, физически слабый, он приказал себе стать сильным и решительным. Пришлось ломать свой характер, отказывать себе в житейских радостях, отправляться в длин­ные рискованные путешествия по джунглям Африки, пескам Сахары, горам Абиссинии, экзотическим лесам Мадагаскара, охотиться на львов и носорогов, пойти добровольцем на фронт в первую мировую войну, где за храбрость он был удостоен двумя Георгиевскими крестами.

Необычной, романтичной, экзотичной была и поэзия Н.С. Гумилева. Он блистательно владел стихотворным мастерст­вом, его лирика отличается гармонией формы, стройностью и завершенностью, изысканностью рифм, благозвучием стиха. герои его произведений - капитаны, флибустьеры, открыва­тели новых земель, охотники, рыцари, мореплаватели. Даже названия стихотворений Гумилева поражают географическим размахом его впечатлений: «Озеро Чад», «Сахара», «Абиссинские песни», «Африканская ночь», «Замбези», «Нигер» и др. Много в стихах экзотических животных (гиена, ягуар, кенгу­ру, попугай, жираф, носорог), не только описанных с глубо­ким знанием их повадок, но и наделенных внутренним миром.

Б. Пронин. Николай Степанович, просим!

Гумилев(выходит на эстраду, читает)

ЖИРАФ

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав...

Ты плачешь? Послушай... далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

(Сентябрь 1907)

После краткого обсуждения читательских впечатлений предо­ставим слово ученику, готовившему анализ.

Стихотворение экзотично, наполнено впечатлениями даль­них странствий поэта. Первое, на что обращает внимание читатель, - образ диковинного животного жирафа, прекрасное описание которого в центре стихотворения. Он невероятно красив. «Изысканный» - вот неожиданное слово, поражающее читателя. Дальше это впечатление развивается в картинных зрительных образах, ярких и красочных. Мелодия стихотво­рения ласкает, завораживает. Особую музыкальность создает и нечастый размер - пятистопный амфибрахий, словно кача­ющий слушателя на волне стиха, и анафоры, повторы, мас­терское использование аллитерации (особенно часто повторя­ется плавный звук л при описании жирафа).

Красота жирафа, изысканная музыка стиха словно отодви­гает на какое-то время обрамление стихотворения. А оно очень важно для понимания сокровенного смысла. Это обращение к женщине, мягкое, трепетное. Она - хрупкое, нежное создание с богатым внутренним миром. Ей сегодня особенно грустно. И чтобы утешить любимую, отвлечь ее от тяжелых будней повседневности, поэт рассказывает прекрасную сказку про далекую землю, «Про тропический сад, // Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав...». Но прекрасная сказ­ка не может утешить ту, которая «слишком долго вдыхала тяжелый туман». И снова звучит ласкающее, завораживающее воображение и слух:

Послушай... далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.

Лирический герой стихотворения - романтик, мечтатель. Ему свойственна яркость, праздничность восприятия жизни, нежность, трепетное внимание к внутреннему миру близкого человека. Несмотря на экзотику деталей, стихотворение уди­вительно русское из-за пронизывающего его чувства грусти. И может быть Африка, как в чеховском «Дяде Ване», - это мечта, голубой корабль на горизонте, который помогает чело­веку уйти от обыденности жизни?

Голос из будущего. Революцию 1917 г. он принял - да, пожалуй, никак не принял. О своих политических убеждениях всегда писал: «Аполитичен».

3 августа 1921 г. Гумилев был арестован по подозрению в участии в белогвардейском заговоре. На следствии он не пытался спасти свою жизнь, а гордо заявлял о своих монархических убеждениях. 24 августа был расстрелян по постановлению Петроградской Губчека. По свидетельству современного юрис­та Г.А. Терехова, в деле Н.С. Гумилева «содержатся лишь документы, подтверждающие недонесение им о существова­нии контрреволюционной организации, в которую он не всту­пил» (подчеркнуто нами. - Е.К.).

«Друг собаки» 3. Рядом с Гумилевым его жена, Анна Ахматова. Поэт-акмеист Георгий Иванов так описывает свои впечатления от прекрасного портрета поэтессы, созданного художником Альтманом.

«Цвет медного купороса, злой меди - это фон картины Альтмана. Несколько оттенков зелени. Зелени ядовито-холод­ной. Даже не малахит - медный купорос. Острые линии рисунка тонут в этих беспокойно-зеленых углах и ромбах. Это должно изображать деревья, листву, но не только не напоми­нает, но, напротив, кажется чем-то враждебным.

На этом фоне - женщина - очень тонкая, высокая и бледная. Ключицы резко выдаются. Черная, точно лакирован­ная челка закрывает лоб до бровей. Смугло-бледные щеки, бледно-красный рот. Тонкие ноздри просвечивают. Глаза, обведенные кругами, смотрят холодно и неподвижно - точно не видят окружающего.

...Только кубы, ромбы да углы и все черты лица, все линии фигуры - в углах. Угловатый рот, угловатый изгиб спины, углы пальцев, углы локтей. Даже подъем тонких, длинных ног - углом. Разве бывают такие женщины в жизни? Это вымысел художника! Нет - это живая Ахматова»- (15,243).

Анна Ахматова. «Коротко о себе»

«Я родилась 11 (23) июня 1989 г. под Одессой. Мой отец был в то время отставной инженер-механик флота. Годовалым ребенком я была перевезена на север - в Царское Село. Там я прожила до 16 лет». «Читать я училась по азбуке Л. Тол­стого. В 5 лет, слушая, как учительница занималась со стар­шими детьми, я тоже начала говорить по-французски. Первое стихотворение написала, когда мне было 11 лет». «Училась я в Царскосельской женской гимназии. Сначала плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно». «В 1910-м (25 апр.) я вышла замуж за Н.С. Гумилева, и мы поехали на месяц в Париж». «В 1912 г. вышел мой первый сборник стихов «Ве­чер». Напечатано было всего 300 экземпляров. Критика отнес­лась к нему благосклонно. 1 октября 1912 г. родился мой единственный сын Лев. В марте 1914 вышла вторая книга «Четки»».

Б. Пронин. Прочтите что-нибудь, пожалуйста.

А. Ахматова(выходит на эстраду)ВЕЧЕРОМ

Звенела музыка в саду

Таким невыразимым горем.

Свежо и остро пахли морем

На блюде устрицы во льду.

Он мне сказал: «Я верный друг!»

И моего коснулся платья.

Как не похожи на объятья

Прикосновенья этих рук.

Так гладят кошек или птиц,

Так на наездниц смотрят стройных...

Лишь смех в глазах его спокойных

Под легким золотом ресниц.

А скорбных скрипок голоса

Поют за стелющимся дымом:

«Благослови же небеса -

Ты первый раз одна с любимым».

1913(Садится.)

Б. Пронин. Мило, не правда ли? Ваше мнение, господа.(Ученики дают свою интерпретацию стихотворения.) Это стихотворение, как и вся ранняя лирика А. Ахматовой, интимное, камерное. В нем раскрывается мир переживаний женской души, утонченной, возвышенной, захваченной боль­шим чувством, но безответным. Лирика Ахматовой драматич­на, и в этом стихотворении развертывается небольшая, но напряженная, насыщенная переживаниями новелла.

Первая строфа - лаконичное и психологически насыщенное описание места действия: ресторан в саду, где встретилась героиня с возлюбленным. Сразу обращает на себя внимание бытовая деталь, выписанная ярко и колоритно: «Свежо и остро пахли морем //На блюде устрицы во льду». За любой предметной подробностью в лирике Ахматовой стоит глубоко скрытое переживание. Вот и в этих строчках эпитеты призва­ны не столько передать впечатление от изысканного и утон­ченного блюда, сколько приоткрыть душевное состояние геро­ини: острота и необычность нового чувства, напряженное ожидание любви. Но счастья ли? Первые строки, которые современному читателю иногда кажутся банальными из-за того, что цитируются в ситуации, лишь внешне напоминающей обстановку стихотворения, уже намечают конфликт, служат прологом лирической драмы. Ее развитие передано в реплике («Я верный друг» — так говорят расставаясь, а не начиная отношения), жесте и размышлениях героини («И моего кос­нулся платья. // Как не похожи на объятья // Прикосно­венья этих рук»), деталях внешности («Лишь смех в глазах его спокойных...»), остро воспринимаемых и анализируемых. В стихотворении нет прямого выражения эмоций, его психо­логизм скрытый: через перечисленные детали передаются напряженные душевные переживания героини, трагедия не­разделенного - в той мере, к какой стремится высокая и гордая, требовательная душа, - чувства.

Музыкальная реминисценция последней строфы, полностью повторяющая эмоциональную интонацию первой, - кульмина­ция душевного напряжения. Тут и благословение чувству, без которого не может существовать героиня, которое дает ощу­щение полноты и напряженности жизни, и понимание того, что это чувство не получит достойного его ответа.

Напряженность, утонченность и сила лирического пережи­вания прекрасно переданы особенностями ахматовского стиха. Строчки, написанные привычным четырехстопным ямбом, содержат множество пиррихиев (особенно во 2-м и 3-м сти­хах), передающих драматизм состояния лирической героини, естественность разговорных интонаций. Эмоциональное впе­чатление усиливают переносы - признак взволнованности, напряженности чувства. Рифмовка в строфе - не традицион­ная перекрестная, а менее привычная, опоясывающая, соот­ветствующая изысканности стиля стихотворения. Любопытен его фонетический рисунок: обычных для любовного стихотво­рения сонорных в нем не так уж много, и они словно пере­биваются резкими с-з-ж-ц, что также усиливает драму нераз­деленной любви.

Голос из будущего

1921 г. - расстрел Гумилева.

1934 г. - арест сына Льва Николаевича Гумилева и мужа А. Ахматовой Н.Н. Лунина.

1946 г. - постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», доклад А. А. Жданова о М. Зощенко и А. Ах­матовой, их исключение из Союза писателей как не соответ­ствующих в своем творчестве Уставу Союза, гласящего, что членами Союза советских писателей могут быть художники слова, «стоящие на платформе советской власти и участвую­щие в социалистическом строительстве». Только в 1953 г. Ахматову восстановили в Союзе писателей.

Умерла Анна Андреевна в 1966 г.

Б. Пронин. Михаил Алексеевич Кузмин!

«Друг собаки» 4. Поэт, прозаик, литературный критик, переводчик, композитор, автор музыки к спектаклю по пьесе А. Блока «Балаганчик». Старший из всех акмеистов. В 1913 г., когда проходит наш вечер, ему уже перевалило за сорок. Теоретик акмеизма. Именно он в 1910 г. опубликовал статью «О прекрасной ясности», где сформулированы важнейшие принципы акмеизма. Яркая, неординарная личность. По сви­детельству И. Одоевцевой, сотни историй рассказывали о нем в Петербурге. «Кузмин - король эстетов, законодатель мод и тона. Он - русский Брюмель. У него 365 жилетов... Он старообрядец. В Париже он танцевал канкан с моделями Тулуз-Лотрека. Он носил вериги и провел два года послуш­ником в итальянском монастыре». А вот что писал о нем М. Волошин: «Когда видишь Кузмина в первый раз, то хо­чется спросить его: «Скажите откровенно, сколько вам лет?», но не решишься, боясь получить в ответ: «Две тысячи»... Несомненно, что он умер в Александрии молодым и красивым юношей и весьма искусно набальзамирован... Но почему же он возник теперь, здесь, между нами, в трагической России, с лучом эллинской радости в своих звонких песнях и ласково смотрит на нас своими жуткими, огромными глазами, устав­шими от тысячелетий?»

Противоречивыми были и оценки творчества поэта, которое одни называли салонным, манерным, жеманным, другие вос­хищались жизнерадостным восприятием мира, утонченностью, изяществом стиха, любовно выписанными бытовыми деталя­ми, мастерством стилизации, особенно проявившимся в цикле «Александрийские песни».

Б. Пронин. Послушаем и оценим. М. Кузмин(выходит на эстраду, читает.)

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, все мы четыре любили, но все имели разные

«потому что»:

одна любила, потому что так отец с матерью

ей велели,

другая любила, потому что богат был ее любовник, третья любила, потому что он был знаменитый

художник,

а я любила, потому что полюбила.

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, все мы четыре желали, но у всех были разные

желанья:

одна желала воспитывать детей и варить кашу, другая желала надевать каждый день новые платья, третья желала, чтоб все о ней говорили, а я желала любить и быть любимой.

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, все мы четыре разлюбили, но все имели разные

причины:

одна разлюбила, потому что муж ее умер, другая разлюбила, потому что друг ее разорился, третья разлюбила, потому что художник ее бросил, а я разлюбила, потому что разлюбила.

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, а может быть, нас было не четыре, а пять?

Б. Пронин. Браво! Прошу высказаться! (Ученики дают анализ стихотворения.)

Это стихотворение входит в цикл «Александрийские пес­ни», который принес славу М.А. Кузмину. Названием книги поэт как будто настраивает читателя на восприятие своих восточных, египетских впечатлений. Но это ожидание обман­чиво. Автор не описывает восточный город, он создает свою Александрию, где в радостной гармонии находятся телесное и духовное, где нет места тревогам, где царят культ любви, чувственной радости, изящной вещи.

Название цикла может вызвать у читателя и чисто литера­турные ассоциации. Александрийский стих - особая форма поэзии, распространенная в Западной Европе, особенно во Франции, а в России использовавшаяся классицистами В.А. Тредиаковским, М.В. Ломоносовым, А.П. Сумароковым, М.М. Херасковым. Но ожидания читателя увидеть стилизацию под классическую сатиру или элегию также обмануты. Перед нами не шестистопный ямб с цезурой после третьей стопы и парной рифмовкой, а свободный- безрифменный стих с причудливым ритмическим рисунком.

М.А. Кузмин, смотревший на искусство как на «веселое, божественное, не думающее о цели ремесло», словно играет с читателем, провоцируя его на поиски «смысла в том, что смысла не имеет». Вот и в этом стихотворении, легком, иро­ничном, идет веселая игра-импровизация на тему любви. Каждое слово поэта конкретно, нет иносказаний, символов, метафор. Перед нами искусно выстроенный монолог-рассуждение с живыми интонациями, прозаизмами, повторами, сходным построением каждой части.

И финал стихотворения - нарочито незавершенный, содер­жащий вопрос-обращение - не та ли же игра с читателем этого влюбленного в жизнь и легкое искусство эстета?

Б. Пронин. Осип Эмильевич Мандельштам!

«Друг собаки» 5. «Так вот он какой - Мандельштам! На щуплом теле (костюм, разумеется, в клеточку, и колени, разумеется, вытянуты до невозможности, что не мешает явной франтоватости: шелковый платочек, галстук на боку, но в горошину), на щуплом маленьком теле несоразмерно большая голова. Может быть, она и не такая большая, - но она так утрированно откинута назад на чересчур тонкой шее, так пышно вьются и встают дыбом мягкие рыжеватые волосы (при этом посередине черепа лысина - и порядочная), так торчат оттопыренные уши... И еще чичиковские баки пучками! И голова кажется несоразмерно большой. Глаза прищурены, полузакрыты веками - глаз не видно. Движения страшно несвободные» (15,251).

Современники отмечали резкое несовпадение в этой личнос­ти человека и поэта: «в жизни казался ребенком, капризным, обидчивым, суетливым» и вместе с этим «у него настоящая повадка художника», серьезное отношение к искусству, глу­бокие знания, острота и самобытность суждений, умение ра­ботать самозабвенно, страстная одержимость словом, его звучанием, таинственной музыкой стихотворной речи. Жена поэта Н.Я. Мандельштам рассказывала: «Стихи начинаются так: в ушах звучит назойливая, сначала неоформленная, а потом точная, но еще бессловесная музыкальная фраза... У меня создалось ощущение, что стихи существуют до того, как они сочинены... Весь процесс сочинения состоит в напряженном улавливании и проявлении уже существующего и неизвестно откуда транслирующегося гармонического и смыслового един­ства, постепенно воплощающегося в слова»-. О стихах Ман­дельштама не хочется сказать «написаны» или «сочинены». Они «сотворены», пропеты на одном дыхании, словно подслу­шаны у ветров времени.

А время было трудное, временами трагическое. О.Э. Мандельштам родился в 1891 г. Сын купца, выросший в Петербурге, он окончил Тенишевское училище, был студен­том Сорбонны, Гейдельбергского и Петербургского универси­тетов. Еще в Париже познакомился с Н.С. Гумилевым, поз­днее с А.А. Ахматовой. С 1911 г. входит в объединение «Цех поэтов», примыкает к акмеистам, хотя эта связь была скорее декларируемой, чем подлинной. В 1913 г. вышла первая книга стихотворений «Камень», после которой о совсем еще юном поэте заговорили как о сложившемся мастере. Мандельштама увлекает архитектурная пропорция, воплощенная в «бесстрас­тном материале» - камне. В сборнике много стихотворений, прямо посвященных зодчеству («Айя-София», «NotreDame», «Адмиралтейство»), стихотворений о творческой личности (Бах, Бетховен, Озеров), об искусстве и произведениях искусства («Кинематограф», «Федра», «Домби и сын»). Творчество Мандельштама вобрало в себя и творчески переплавило па­мять более чем тысячелетней культуры: восторженное отноше­ние к античности, увлечение Средневековьем и Ренессансом, русским ампиром, воплощенным в Петербурге.

Б. Пронин. Осип Эмильевич, просим! О. Мандельштам(выходит на эстраду)

ПЕТЕРБУРГСКИЕ СТРОФЫ

Над желтизной правительственных зданий

Кружилась долго мутная метель,

И правовед опять садится в сани,

Широким жестом запахнув шинель.

Зимуют пароходы. На припеке

Зажглось каюты толстое стекло.

Чудовищна, - как броненосец в доке, -

Россия отдыхает тяжело.

А над Невой - посольства полумира,

Адмиралтейство, солнце, тишина!

И государства жесткая порфира,

Как власяница грубая, бедна.

Тяжка обуза северного сноба –

Онегина старинная тоска;

На площади Сената - вал сугроба,

Дымок костра и холодок штыка...

Черпали воду ялики, и чайки

Морские посещали склад пеньки,

Где, продавая сбитень или сайки,

Лишь оперные бродят мужики.

Летит в туман моторов вереница.

Самолюбивый, скромный пешеход,

Чудак Евгений бедности стыдится,

Бензин вдыхает и судьбу клянет!

1913

(Ученики анализируют стихотворение.)

Георгий Иванов вспоминает свое первое впечатление от стихотворений Мандельштама: «Стихи были удивительны. Они прежде всего удивляли». Уже на слух ощущается торжествен­ность тона, артикуляционная и фонетическая четкость каждо­го слова, стройность композиции. Возникают ассоциации с Пушкиным и его героями, хотя значение пушкинских образов не раскрывается в первом чтении. В читательском восприятии стихотворение часто распадается на отдельные строфы и даже строки, связь между которыми не так-то легко обнаружить.

Уже заглавием «Петербургские строфы» подчеркивается, что в стихотворении проходит несколько картин, впечатлений, воспоминаний, размышлений по поводу северной столицы, причем строфы соединены не логической, а иной, ассоциатив­ной последовательностью. Постараемся ее обнаружить.

«Над желтизной правительственных зданий...» Замедлен­ность стиха, торжественная неторопливость тона, размытость ритмического рисунка, обилие пиррихиев (три ударных слога в пятистопном ямбе), аллитерация на шипящие и свистящие и особенно слово желтизна, вызывающее не столько цвето­вые, сколько эмоционально-оценочные ассоциации... Зимний Петербург, столица Российской империи. Ряд картин, сменя­ющихся, как в кадрах кинематографа, общих, средних и крупных планов. Конкретные, предметные детали современно­го автору Петербурга: мутная метель к вечеру сменилась солнцем, государственные служащие едут домой. И в то же время слова и картины рождают неожиданные ассоциации. Вот зимующий на Неве пароход с сияющими на солнце иллю­минаторами кают. И появляется образ, вроде бы не связанный с основной темой стихотворения, но на самом деле великолеп­но «работающий» на нее:

Чудовищна, - как броненосец в доке, -

Россия отдыхает тяжело.

Чудовищна... Какие ассоциации вызывает эпитет? Только ли географической протяженности? Бесперспективны попыт­ки искать в каждом стихотворении Мандельштама социальный смысл, но и полностью лишать их социальности также непро­дуктивно, что прекрасно доказывает третья строфа стихотво­рения:

А над Невой - посольства полумира,

Адмиралтейство, солнце, тишина!

И государства жесткая порфира,

Как власяница грубая, бедна.

В сравнении - смысловой оксюморон, соединение несоеди­нимого. Порфира - длинная пурпурная мантия, надеваемая монархами в торжественных случаях, один из символов влас­ти. Власяница - длинная грубая рубашка, которую аскеты носят на голом теле, царапающая кожу и причиняющая пос­тоянное неудобство. Отношение поэта к «жесткой порфире» государства явно скептическое. Почему? Поищем ответ в сле­дующих строфах стихотворения.

В четвертой строфе появляется реминисценция образа Онегина, пушкинская тема. Впрочем, почему только сейчас? Разве картины Петербурга не вызывали в памяти ассоциации с описанием северной столицы в «Медном всаднике», «Евге­нии Онегине»? Но теперь в авторскую современность открыто входит пушкинский герой и связанная с ним декабристская тема («На площади Сената - вал сугроба, // Дымок костра и холодок штыка...»). Это тоже официальный, правитель­ственный Петербург. И снова резко по сложной логике ассо­циативного мышления меняется картина стихотворения: «Чер­пали воду ялики, и чайки // Морские посещали склад пень­ки...». Окраина, морские пристани. Откуда они в стихотворе­нии? В читательском сознании возникают ассоциации с «Мед­ным всадником» и еще одним пушкинским героем, который после потрясения от наводнения и гибели невесты «весь день бродил пешком //А спал на пристани». В последней строфе этот герой прямо назван, и каждое слово в его характеристике («самолюбивый, скромный пешеход», «бедности стыдится», «судьбу клянет») вызывает в памяти соответствующие строки «Медного всадника»:

О чем же думал он? о том,

Что был он беден, что трудом

Он должен был себе доставить

И независимость и честь;

Что мог бы бог ему прибавить

Ума и денег...

Но пушкинский «чудак Евгений» в стихотворении О. Ман­дельштама «бензин вдыхает», он вырван из контекста своей эпохи и перенесен в иной век, где «летит в туман моторов вереница». Таким образом, в последней строфе происходит стык истории и современности, которые до сих пор шли в стихотворении параллельно. На картины Петербурга XX в. как бы накладываются исторические, литературные ассоциа­ции, пушкинские образы как знаки русской культурной тра­диции. Петербург у Мандельштама, как и у Пушкина, -средоточие исторических судеб России, где предельно заостре­ны проблемы человек-государство, человек-власть, человек-вре­мя. Символическая образность петербургской поэмы помогает понять главную мысль стихотворения: неприятие государ­ственной машины, подавляющей человека, превращающей его лишь в «строительный камень» для государства.

Таким образом, в «Петербургских строфах» представлено широчайшее силовое поле культурных знаков иной эпохи, и читателю надо обладать богатым эстетическим опытом, исто­рическими и литературными знаниями, чтобы вызвать в сознании ассоциации, необходимые для понимания стихотворения.

Голос из будущего.

«Мне на плечи кидается век-волкодав...» Тончайший ли­рик, как никто чувствовавший свое время, Мандельштам в 20-30-е годы становится все более трагическим поэтом. Осенью1933 г. он пишет небольшое стихотворение против начинаю­щегося культа личности Сталина.

Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны, А слова, как пудовые гири, верны. Тараканьи смеются усища, И сияют его голенища.

Арест, ссылка в Воронеж, новый арест, дальневосточный лагерь и смерть в декабре 1938 г. (Звучит скорбная музыка.)

Б. Пронин. Друзья! Наш вечер подошел к концу. Мы благодарим поэтов за их стихи, вас за внимание и будем очень рады, если ваши отзывы о вечере, о стихах или хотя бы об одном стихотворении вы оставите в «свиной книге»¹. Мы говорили о поэтах и поэзии. Но настоящую оценку их твор­честву может дать только время, только будущее.

Голос из будущего.

И если подлинно поется И полной грудью, наконец, Все исчезает - остается Пространство, звезды и певец!

О.Э.Мандельштам

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/198233-vecher-akmeistov-v-kabare-brodjachaja-sobaka