Единство в различии: Россия, Чувашия, Великобритания

Статья

Единство в различии:Россия, Чувашия, Великобритания.

Содержание

Введение…………………………………….стр.1.

А. С. Пушкин. Поэма «Бесы» .......................стр.1-5.

Д. Г. Байрон. Драматическая поэма «Манфред»стр.6-9.

М. Ф. Фёдоров. Баллада «Леший» …………стр.9.

Заключение……………………………………стр.9.

Текст реферата на английском языке……стр.11-14

Использованная литература……………………стр.15.

Приложение………………………..стр.16-28.

Есть на земле и в небе то, что вашей

Не снилось философии, Горацио.

Шекспир.

Беспомощность, страх и бессилие перед природными стихиями заставляло людей придумывать мистические образы, которые объясняли бы эти явления. Эти сверхъестественные силы использовались в фольклоре, а затем авторы применяли их в своих произведениях для воплощения своего бунтарского духа. Нечистая сила выступает в разных образах. Эти силы охватывают широкое пространство, обладают большой мощью. У Фёдорова действия Лешего проказничаньем по сравнению с возможностями героев Байрона. У Пушкина эти образы средней силы. В «Лешем» дядя Хведер обеспокоен своей судьбой, единственное его желание – живым вернуться домой. В «Бесах» ямщика сильно напуган действием бесов, он боится продолжить путь. У Байрона полёт фантазии выше, нечистая сила многолика, разнообразна.

Уставший от долгой, бурно прожитой жизни, Манфред ищет конца, забвения, отчаявшись обрести его, он вызывает духов и просит подарить ему забвение. «Забвение неведомо бессмертным – отвечает ему один из духов, они бессильны».

Одинокий и усталый, Манфред скитается по горам и тщетно пытается покончить жизнь самоубийством. Духи, пытаясь помочь ему, призывают его во прахе перед верховным владыкой, но тщетно: Манфред непокорен. Он также отказывается « примириться с церковью и небом». Ему, Манфреду, не место среди людей.

И в одиночестве Манфред спокойно ждёт рокового мига. Его гордый дух остаётся несломленным. «Прочь от меня! Умру, как жил, - один» Смерть вовсе не страшна! – его последние слова.

До последней минуты Манфред отстаивает свое право на то, чтобы мыслить и дерзать. В душе Манфреда заключается все стихии мировоздания – в самом себе он носит ад и рай и сам творит суд над собою. Пафос поэмы – в утверждении величия человеческого духа. Бунтующая, протестующая мысль составляет ценнейшее завоевание человечества, оплаченное ценою крови и страданий.

Творчество Байрона имело огромное значение для своей эпохи и передовит людей того времени.

Дух байронизма пронёсся как бы по всему человечеству и пошёл отклик в творчестве другого гения – великого русского поэта А. С. Пушкина.

Стихотворение "Бесы" А. С. Пушкина явилось результатом трагических коллизий в духовной и творческой жизни поэта. Этим стихотворением, написанным 6 сентября 1830 года, одним из самых мрачных среди всей лирики Пушкина, начиналась первая Болдинская осень - три месяца, почти неправдоподобные по размаху вдохновения и творческим результатам. "Скажу тебе (за тайну), - отмечал поэт в письме П.А.Плетневу 9 декабря 1830 года, - что я в Болдине писал, как давно уже не писал..." [4].

Представляется необходимым проследить путь, приведший Пушкина к созданию этого лирического шедевра. Вместе с тем интересно осмыслить, как поэт в своем творчестве пытается преодолеть мрачный взгляд на жизнь, а следовательно, - как в личной судьбе переживает страшный духовный кризис.

В 30-е годы общество приходит к трагедийному ощущению истории, понимание прогресса становится все более пессимистичным. "Реализм "промышленного" века оборачивался фантастикой и абсурдом, в железном марше его слышалась призрачность, зыбкая поступь фантомов" [11]. Разделял такую мрачную оценку современного общества и Пушкин.

Еще середина 20-х годов становится для поэта временем переосмыслений и переоценок. В "Разговоре книгопродавца с поэтом", написанном в 1824 году, читаем: "Наш век - торгаш", "В сей век железный [1]. В письмах Пушкина, написанных спустя несколько лет, звучит странная и тоскливая интонация: "Что "Газета" наша?.. - спрашивает он у Плетнева в 1831 году о "Литературной газете". - Под конец она была очень вяла; иначе быть нельзя: в ней отражается русская литература". "Грустно, тоска, - пишет он несколько дней спустя о кончине Дельвига. - Вот первая смерть, мною оплаканная... Нечего делать! согласимся. Покойник Дельвиг. Быть так…" [З].

Тяжело было Пушкину осознать и принять ту ситуацию, в которой находилась литература. В письме М.Н. Погодину 11 июля 1832 года находим: "Варварство нашей литературной торговли меня бесит" [2]. Из заметок 183З года: "Критикою у нас большею частию занимаются журналисты, то есть люди, хорошо понимающие свое дело, но не только не критики, но даже и не литераторы" [1, 3, 491]. "Было время, - пишет поэт в 1834 году, - литература была благородное, аристократическое поприще. Ныне это вшивый рынок..." [5]. В письме М.Н.Погодину 18З2 года Пушкин довольно резко отзывается о читателях: "Угождать публике я не намерен..., ибо Христос запретил метать бисер перед публикой" [3, 78] (ср.: в Библии - перед свиньями).

Многое в жизни было противоестественным, но этот ход событий приходилось принимать. "Надежды славы и добра" не сбывались. Пушкин испытывает голод общения и духовное одиночество. Мир представляется темной клеткой, где нет просвета. Образы ущелья, темноты, тюрьмы возникают в стихотворении "Страшно и скучно", написанном в 1829 году. Поэт ощущает, что в "тишине" над его головою собираются тучи, что приближается беда. Все это мы находим в "Предчувствии" 1828 года. Стихотворение "Бесы", подготовлявшееся всем ходом духовного развития Пушкина конца 20-х годов, выражало не только сомнения и поиски столь трудной истины, но и известный итог этих размышлений и поисков.

Когда Пушкин приехал в Болдино, далеко позади осталось все, что мучило и терзало его в годы после ссылки; скрылось за горизонтом все, что с болью и горечь заставляло спрашивать." "Жизнь, зачем ты мне дана? ... " - холодная, надменная, равнодушная. Лишь в Болдине поэт ощущал себя царем, чувствовал себя свободным. Эта свобода обеспечивалась 14-ю карантинами (была эпидемия холеры), которые преграждали путь к Москве и отделяли от "отеческих" попечений Бенкендорфа, от назойливого любопытства посторонних людей, запутанных сердечных привязанностей, пустоты светских развлечений.

Соединение тишины и досуга, необходимых для раздумий, и тревожного напряжения, рождаемого чувством приближения грозных событий, выплеснулось неслыханным даже для Пушкина творческим подъемом. В Болдинскую осень пушкинский талант достиг наибольшего расцвета.Исследование материалов о творчестве Пушкина болдинского периода 1830 года наводит на интересные размышления.

В письме Плетневу из Болдина Пушкин отождествляет бушующую вокруг эпидемию холеры с чертом: "того и гляди, что забежит он и в Болдино и всех нас перекусает..." [4, 454]. Если принять во внимание слова Пушкина о его приятеле - стихотворце ("Когда находила на него такая дрянь, - так Пушкин назвал вдохновение, - то он запирался в своей комнате и писал...до петухов, /нечисть, по народным поверьям, исчезает, когда запоют петухи, - Л.Л./ ... Приятель мой уверял меня, что он только тогда и знал истинное счастье" [4, 45З].), то можно сделать вывод, что Пушкин допускает существование некоей силы и возможность ее влияния на творческий процесс. Вновь обратимся к "Разговору книгопродавца с поэтом". Перед нами - ярчайшая картина творческой деятельности поэта, но как она создается! "Какой-то демон" контролирует мысли и чувства поэта, вдохновенье поэт называет недугом, под "дивное шептанье" демона у него рождаются стихи.

В.Непомнящий, много работавший с черновиками "Бесов", пишет: "Черновики стихотворения поражают воображение зрелищем борьбы с трагическим мотивом, стремящимся выразить себя... Потрясает то, как в процессе писания стихи стремятся стать иными, чем были замыслены сначала" [11, 213].

К счастью, темные силы (черт, холера) не стали "кусать" поэта, как можно было бы ожидать, а "повелели" ему писать. Вслед за Д.Д. Благим можно увидеть, что творчество здесь предстает как "одержимость", болезненный бред, "недуг"; поэт - лишь посредник, воспринимающий нашептывание некой силы. Может быть, таким образом возможно объяснить огромное количество произведений, созданных Пушкиным в Болдине? Однако тайна творческой деятельности поэта не поддается до конца рациональному определению. Гений Пушкина "созерцается нами как некое чудо, творческое откровение, которое содержит в себе нечто новое, оригинальное и потому недоступное рациональной рефлексии" [6].

Каждое художественное произведение при всей его самостоятельности связано со многими другими перекличкой мыслей, чувств, художественными ассоциациями. Так и стихотворение "Бесы" соприкасается с целым рядом пушкинских произведений, объединенных общей темой русской зимы; в них прослеживается не только общность мотивов, но и схожие образы, порой даже прямые реминисценции. Сюжетную роль в цикле играет тема дороги. Сначала - метафорическая дорога в "Телеге жизни" (1823г.). Затем развитие идет от "путника запоздалого" в "Зимнем вечере" (1825 г.) до большой, тряской, нескончаемой дороги в "Дорожных жалобах" (1829 г.); от кружащегося снега, глухой пустоты, скучного, утомительного звона колокольчика в "Зимней дороге" (1826 г.) до вьюги, мрачных туч, а также - до задорного путешествия по родным местам в "Зимнем утре" (1829г.).

Тема дороги у поэта всегда связана с темой конечной цели - дома, прибежища, очага и покоя (везде встречаем камин или печь, тепло). Присутствует здесь и тема женщины - хранительницы домашнего очага, источника и предмета любви. И непременно - образ родины, ее природы, ее песен, поэзии и прозы ее жизни.

Зима предстает как некая "специфически национальная черта русской природы" [4, 475], она находится в гармонии с русским национальным характером. Все "зимние" стихотворения Пушкина отличаются ярко выраженным национально-русским колоритом.

Всеми своими темами цикл устремляется к "Бесам". Здесь дорога приводит к похоронному пению духов, сменившему русские песни няни и ямщика. Есть здесь и путник, но нет окошка, куда можно было бы постучать: "Хоть убей, следа не видно..." [1, 1, 475].

"Бесы" - стихотворение многоплановое. На первом плане - реально-бытовая картина: путник, застигнутый метелью в "чистом поле", его грустно-тревожные думы и чувства. Перед читателем возникает образ русской зимы с ее грозной метелью и тревогами путешествия по летучим снегам, по занесенным дорогам. Подчеркивается характерно русские черты быта и жизни - тут и ямщик со своей речью, своей оценкой событий, и звенящий под дугой колокольчик, и дорожные верстовые столбы... Точные слова, передающие чувства путника и рисующие картины зимней вьюги, обретают и символическую значимость. "Бесы" с их гармоническим построением (первые четыре стиха равномерно, через каждые две строфы, проходящие через все стихотворение; многочисленные словесные повторы, создающие особую музыкальную атмосферу; предельно динамические ритмы; четырехстопный хорей) представляют превосходный образец поэзии, которая сама по себе является музыкой. Стихотворение захватывает и поэзией мысли, мысли выстраданной, напряженной, ищущей. "Бесы"; имеют сюжет, развитие которого как бы делит рассказ о путешествии на три части. В первой, относительно спокойной, смысловое ударение падает на слова "еду, еду". Во второй части возникают и осложняют движение кибитки препятствия, бытовой рассказ о зимнем путешествии приобретает философский, символический смысл, усиливается тревога. Кульминацией рассказа здесь является: "Кони стали!". Человек оказывается бессильным перед лицом стихии, ему не совладать с ее слепой и жестокой силой. На первый план выдвигаются "кони". Третья часть дает разрешение конфликта: "Кони снова понеслися! ". Символика и здесь удваивает смысл, дает бытовое и философское решение ситуации: "путник и метель".

"Бесы" сложились в условиях последекабрьского тупика. "Русская зима, которая обернулась непроглядной вьюгой, занесла не только все пути, но и все следы к ним" [4, 479]. Отсюда тема безвыходности, которая пронизывает все стихотворение. В нем "мрачное, безотрадное созерцание получает своего рода космический размах, приобретает характер некоего всеохватывающего философского символа... Все сущее предстает как некий вихрь мировой бессмыслицы" [4, 479].

Сами злые духи, сбивающие с пути проезжающих, не рады успеху своей бесовской игры. Кружащиеся в "беспредельной вышине", уносимые этим вихрем неизвестно зачем и куда, они сами "жалобно поют", плачут и страдают. Именно их жалобный визг и вой сообщает концовке стихотворения особые "надрывные" интонации, подобных которым мы не встретим ни в каком другом стихотворении Пушкина.

Первоначальный вариант заглавия стихотворения - "Шалость". Но получилось совсем не то, чего хотелось вначале. Получились стихи об ужасе неизвестности: "Кто их знает? Пень или волк?". Бесы предвещают беду. "Неведомость" и безликость этой беды и есть самое страшное.

Обратимся к "Словарю живого великорусского языка" В.И.Даля: "Бес - злобное, бесплотное существо, злой дух, демон, черт... Бесовщина - наваждение, бред наяву, видения (ср.: "что там в поле?"), призраки, явления // неистовство всякого рода (ср.: "вьюга злится... плачет"), бешеные, неистовые прогулки (ср.: "закружились бесы разны")... Беситься - гневаться, сердиться, лютить, выходить из себя (ср.: "дует, плюет на меня") // шалить, дурить (ср.: "в поле бес нас водит"),резвиться без меры (ср.: "да кружит по сторонам" ) // сходить с ума, быть больным, одержимым бесом" [7]. Налицо глубокое понимание, тонкое чувствование Пушкиным народной поэтики и гениальное воплощение ее в своих произведениях.

На другой день после "Бесов" появилась "Элегия", где отражена попытка поэта преодолеть власть темных сил над своей судьбой. Исследуя и дальше творчество Пушкина, мы увидим, как борьба этих двух мотивов - свободной жизни и подчиненности злому року - перерастет в еще более глобальную коллизию - в борьбу жизни и смерти. Пушкин не хочет умирать; в страданиях и постоянных размышлениях он видит полноту жизни, которая отождествлялась для него со свободой. Его влекло к действию и борьбе, однако: "сулит мне труд и горе грядущего волнуемое море" [1, 1, 477]. Его не покидает уверенность в предстоящих бедствиях. Ощущается усталость от противоречий жизни. Будучи в трагическом, неразрешимом противоречии с самим собою, поэт ищет покоя, мира, убежища от бесов. "Художник, по природе своей страстно современный, в творчестве он стремился найти какую-то область тишины и спокойной несовременности, куда можно было бы удалиться, как в глухую деревню, - убежать, чтобы отдышаться. "Ух! кабы мне удрать на чистый воздух!" [11, 2З6]. Областью "чистого воздуха" стали для него сказки.

Завершив в "Бесах" тему дороги и дома, замкнув первый круг поисков покоя и прибежища, Пушкин немедленно начинает новый круг. И "Бесы" оказались прологом к его сказкам. Первоначальный замысел "Шалости" воскресает в "Сказке о попе и работнике его Балде". Через неделю после надрывавшего сердце стихотворения снова возникают бесы, - но какие! Старый облезлый мужик с рогами, вылезающий из моря, и маленький сопливенький бесенок. "Ярмарочная комедия тяжбы Балды с этой потешной компанией есть пародия трагедии "Бесов", заклятье смехом" [11, 237]. В сказке "Золотой петушок" встречаем также "бесовскую" неясность, сочетание непроницаемости тайны с прозаической достоверностью.

Пушкин уходит от своей личной судьбы в эпос, в историю. "Бесы" не остались прологом к сказкам, они приобрели новое обличье и ворвались в исторический роман. Народный бунт, стихия, описанная в "Капитанской дочке", сродни безудержному кружению бесов". Кроме того, в главе "Вожатый" романа "Капитанская дочка" возникают образы, напрямую соотносимые с "Бесами": воющий, словно живой, ветер, мгла, мутное кружение метели, "кони стали... что-то чернеет, ...человек или волк?" [1, 3, 241]. Здесь та же дорога, кибитка, тот же ямщик с его выразительной речью. В повести "Метель" - та же сюжетная линия, те же образы и те же чувства неизвестности, ужаса. Дорога, тройка, месяц, ямщик, грустные нотки - все это встречается и в стихотворении "В поле..." (1833 г.).

Постоянная борьба между жаждой жизни и невозможностью жить вылилась в трагическое и неразрешимое противоречие в самом поэте. Хрупкое равновесие между свободой и подчиненностью, между жизнью и смертью сместилось в сторону последней. Различного рода неудачи, неурядицы, проблемы, обернувшись жестокими и причудливыми ведьмами, чертями, бесами ворвались разноликою гурьбой в жизнь и творчество поэта, стремясь поселить там "неразбериху". Жизненные и духовные силы, жажда жизни - все это до конца, до последнего вздоха боролось со злой, дикой и нелепой "бесовщиной". "Пушкин, в какое-то мгновение, преображенный смертью, превратился в бронзовый памятник славы России" (А.И. Тургенев) [9, 249].

Стихотворение "Бесы" в творчестве Пушкина было не случайным. Оно постепенно рождалось из трагической и возвышенной литературной и жизненной биографии поэта, имея продолжение в темах и образах его дальнейшего творчества и в реальной жизни. Русские философы конца ХIХ - начала ХХ века, обращаясь к Пушкину, постоянно подчеркивали, что судьба поэта - это наша судьба, судьба России. Поэтому можно сказать, что трагическое стихотворение "Бесы" отразило один из кризисных этапов русского общества, жизни всего народа. Необходимо помнить слова С.Булгакова: "Пушкин - наша родина, с ее неисследимой глубиной и неразгаданной тайной, и не только поэзия Пушкина, но и сам поэт" [6, 270].

Ставшая дебютом Байрона-драматурга философская трагедия «Манфред», пожалуй, наиболее глубокое и значимое (наряду с мистерией «Каин», 1821) из произведений поэта в диалогическом жанре, не без оснований считается апофеозом байроновского пессимизма. Болезненно переживаемый писателем разлад с британским обществом, в конечном счете побудивший его к добровольному изгнанию, неотвратимо углублявшийся кризис в личных отношениях, в котором он сам порою склонен был усматривать нечто фатально предопределенное, — все это наложило неизгладимый отпечаток «мировой скорби» на драматическую поэму (скептически относившийся к достижениям современного ему английского театра, Байрон не раз подчеркивал, что писал её для чтения), в которой наиболее зоркие из современников — не исключая и самого великого немца — усмотрели романтический аналог гетевского «Фауста».

Никогда еще непредсказуемый автор «Чайльд Гарольда», «Гяура» и «Еврейских мелодий» не был столь мрачно-величествен, так «космичен» в своем презрении к обывательскому уделу большинства, и в то же время так беспощаден к немногим избранным, чья неукротимость духа и вечное искательство обрекали их на пожизненное одиночество; никогда еще его образы так не походили своей отчужденной масштабностью на заоблачные выси и недоступные хребты Бернских Альп, на фоне которых создавался «Манфред» и на фоне которых разворачивается его действие. Точнее, финал необычайно широко набросанного конфликта, ибо в драматической поэме, охватывающей, по существу, последние сутки существования главного героя (хронологически оно «зависает» где-то между XV и XVIII столетиями), важнее, чем где-либо еще у Байрона, роль предыстории и подтекста. Для автора — а, следовательно, и для его аудитории — монументальная фигура Манфреда, его томление духа и несгибаемое богоборчество, его отчаянная гордыня и столь же неисцелимая душевная боль явились логическим итогом целой галереи судеб романтических бунтарей, вызванных к жизни пылкой фантазией поэта.

Поэма открывается, как и гетевский «Фауст», подведением предварительных — и неутешительных — итогов долгой и бурно прожитой жизни, только не перед лицом надвигающейся кончины, а перед лицом беспросветно унылого, не освященного высокой целью и бесконечно одинокого существования. «Науки, философию, все тайны Чудесного и всю земную мудрость — Я все познал, и все постиг мой разум: Что пользы в том?» — размышляет изверившийся в ценностях интеллекта анахорет-чернокнижник, пугающий слуг и простолюдинов своим нелюдимым образом жизни. Единственное, чего еще жаждет уставший искать и разочаровываться гордый феодал и наделенный таинственным знанием запредельного отшельник, — это конца, забвения. Отчаявшись обрести его, он вызывает духов разных стихий: эфира, гор, морей, земных глубин, ветров и бурь, тьмы и ночи — и просит подарить ему забвение. «Забвение неведомо бессмертным», — отвечает один из духов; они бессильны. Тогда Манфред просит одного из них, бестелесных, принять тот зримый образ, «какой ему пристойнее». И седьмой дух — дух Судьбы — появляется ему в облике прекрасной женщины. Узнавший дорогие черты навек потерянной возлюбленной, Манфред падает без чувств.

Одиноко скитающегося по горным утесам в окрестностях высочайшей горы Юнгфрау, с которой связано множество зловещих поверий, его встречает охотник за сернами — встречает в миг, когда Манфред, приговоренный к вечному прозябанию, тщетно пытается покончить самоубийством, бросившись со скалы. Они вступают в беседу; охотник приводит его в свою хижину. Но гость угрюм и неразговорчив, и его собеседник скоро понимает, что недуг Манфреда, его жажда смерти — отнюдь не физического свойства. Тот не отрицает: «Ты думаешь, что наша жизнь зависит От времени? Скорей — от нас самих, Жизнь для меня — безмерная пустыня, Бесплодное и дикое прибрежье, / Где только волны стонут…»

Уходя, он уносит с собою источник терзающей его неутолимой муки. Только фее Альп — одной из сонма «властителей незримых», чей ослепительный образ ему удается вызвать заклятием, стоя над водопадом в альпийской долине, может он доверить свою печальную исповедь…

С юности чуждавшийся людей, он искал утоления в природе, «в борьбе с волнами шумных горных рек иль с бешеным прибоем океана»; влекомый духом открытия, он проник в заветные тайны, «что знали только в древности». Во всеоружии эзотерических знаний он сумел проникнуть в секреты невидимых миров и обрел власть над духами. Но все эти духовные сокровища — ничто без единственной соратницы, кто разделял его труды и бдения бессонные, — Астарты, подруги, любимой им и им же погубленной. Мечтая хоть на миг снова свидеться с возлюбленной, он просит фею Альп о помощи.

«Фея. Над мертвыми бессильна я, но если Ты поклянешься мне в повиновеньи…» Но на это Манфред, никогда ни перед кем не склонявший головы, не способен. Фея исчезает. А он — влекомый дерзновенным замыслом, продолжает свои блуждания по горным высям и заоблачным чертогам, где обитают властители незримого.

Ненадолго мы теряем Манфреда из виду, но зато становимся свидетелями встречи на вершине горы Юнгфрау трех парок, готовящихся предстать перед царем всех духов Ариманом. Три древние божества, управляющие жизнью смертных, под пером Байрона разительно напоминают трех ведьм в шекспировском «Макбете»; и в том, что они рассказывают друг другу о собственном промысле, слышатся не слишком типичные для философских произведений Байрона ноты язвительной сатиры. Так, одна из них «…женила дураков, Восстановляла падшие престолы и укрепляла близкие к паденью; превращала в безумцев мудрых, глупых — в мудрецов, в оракулов, чтоб люди преклонялись Пред властью их и чтоб никто из смертных Не смел решать судьбу своих владык И толковать спесиво о свободе…» Вместе с появившейся Немезидой, богиней возмездия, они направляются в чертог Аримана, где верховный правитель духов восседает на троне — огненном шаре.

Хвалы повелителю незримых прерывает неожиданно появляющийся Манфред. Духи призывают его простереться во прахе перед верховным владыкой, но тщетно: Манфред непокорен.

Диссонанс во всеобщее негодование вносит первая из парок, заявляющая, что этот дерзкий смертный не схож ни с кем из своего презренного племени: «Его страданья Бессмертны, как и наши; знанья, воля И власть его, поскольку совместимо Все это с бренным прахом, таковы, Что прах ему дивится; он стремился Душою прочь от мира и постигнул То, что лишь мы, бессмертные, постигли: Что в знании нет счастья, что наука — Обмен одних незнаний на другие». Манфред просит Немезиду вызвать из небытия «в земле непогребенную — Астарту».

Призрак появляется, но даже всесильному Ариману не дано заставить видение заговорить. И только в ответ на страстный, полубезумный монолог-призыв Манфреда откликается, произнося его имя. А затем добавляет: «Заутра ты покинешь землю». И растворяется в эфире.

В предзакатный час в старинном замке, где обитает нелюдимый граф-чернокнижник, появляется аббат святого Мориса. Встревоженный ползущими по округе слухами о странных и нечестивых занятиях, которым предается хозяин замка, он считает своим долгом призвать его «очиститься от скверны покаяньем И примириться с церковью и небом». «Слишком поздно», — слышит он лаконичный ответ. Ему, Манфреду, не место в церковном приходе, как и среди любой толпы: «Я обуздать себя не мог; кто хочет Повелевать, тот должен быть рабом; Кто хочет, чтоб ничтожество признало Его своим властителем, тот должен Уметь перед ничтожеством смиряться, Повсюду проникать и поспевать И быть ходячей ложью. Я со стадом Мешаться не хотел, хотя бы мог Быть вожаком. Лев одинок — я тоже». Оборвав разговор, он спешит уединиться, чтобы еще раз насладиться величественным зрелищем заката солнца — последнего в его жизни.

А тем временем слуги, робеющие перед странным господином, вспоминают иные дни: когда рядом с неустрашимым искателем истин была Астарта — «единственное в мире существо, Которое любил он, что, конечно, Родством не объяснялось…» Их разговор прерывает аббат, требующий, чтобы его срочно провели к Манфреду.

Между тем Манфред в одиночестве спокойно ждет рокового мига. Ворвавшийся в комнату аббат ощущает присутствие могущественной нечистой силы. Он пытается заклять духов, но тщетно. «Дух. Настало время, смертный, Смирись. Манфред. Я знал и знаю, что настало. Но не тебе, рабу, отдам я душу. Прочь от меня! Умру, как жил, — один». Гордый дух Манфреда, не склоняющегося перед властью любого авторитета, остается несломленным. И если финал пьесы Байрона сюжетно действительно напоминает финал гетевского «Фауста», то нельзя не заметить и существенного различия между двумя великими произведениями: за душу Фауста ведут борьбу ангелы и Мефистофель, душу же байроновского богоборца обороняет от сонма незримых сам Манфред («Бессмертный дух сам суд себе творит За добрые и злые помышленья»).

«Старик! Поверь, смерть вовсе не страшна!» — бросает он на прощание аббату.

Эти мысли были созвучны с творчеством классика чувашской литературы Михаила Фёдоровича Фёдорова (1848-1904). По воспоминаниям М. А. Сироткина, « М. Фёдоров чёваш =инисен пурнё=не =ине тёрсах =ёмёллатма крлине: в.сене т.тт.мл.хне т.тм.шл.х тыткёй.нчен хётарматах=аннах вёхёт =итнине =ир.пп.н асёрхаттарнё»? Первоначально Фёдоров решил перевести стихотворение Пушкина « Бесы », но эта попытка не увенчалась успехом. Весной и летом 1879 года он пишет балладу «Леший», который суждено было войти в золотой фонд чувашской литературы.

Хведера автор показал трудные условия жизни, быт, языческое мировосприятие чувашей. Исследователи утверждают, что главным героем баллады является не Хведер, а леший, который принимает разные образы. Балладой воспевает трудолюбие, терпение, мечты о счастливом будущем.

Пушкин, Байрон, Фёдоров… Три современника, три гения. Они никогда не встречались. Более того, Пушкин не опубликовал ни одной строчки переводов из Байрона. В их творчествах отразилась одна и та же эпоха, но каждый показал её по-своему.

Три гения, русский, британский и чувашский, стали гениями общечеловеческими, потому что в своём творчестве с необыкновенной силой воспели чувства, мысли и чаяния, присущие всем и народам.

В этих произведениях косвенно отразилась борьба английского, русского, чувашского народов за свою свободу. Авторы этих произведений утверждают величие человеческого духа, показывают рождение бунтующей, протестующей мысли, которая является ценнейшим завоеванием человечества.

Использованная литература:

История зарубежной литературы под редакцией Я. Н. Засурского, С. В. Тураева.

Д. Г. Байрон. Избранное. Р. Ф. Усманова.

Учебник «Чёваш сёмахлёх.? 8 класс.» В. П. Никитин и В.Е.Цыфаркин.

Журналы « Иностранные языки в школе» №2/1999,№3/2002, №3/1998.

Учебник Хрестоматия школьника А.С. Пушкина «Стихотворения»

Интернет.

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/36747-edinstvo-v-razlichiirossija-chuvashija-veliko