Лекции по литературе для обучающихся в СПО

КУРС ЛЕКЦИЙ

по литературе ХХ века

дисциплины«литература»

Составила: Момут Е. С.

2020 г.

Лекция 1.

Русская литература и общественная мысль

на рубеже 19-20 веков в контексте отечественной истории.

План лекции:

1. Время великих открытий и трагических потерь.

2. Серебряный век русской литературы.

3. Первые десятилетия советской литературы.

4. Литература в годы Великой Отечественной войны.

5. Литература середины века.

6. Литература русского Зарубежья.

7. Литературная ситуация на рубеже 80-90-х годов.

Небывало сложными путями шла русская литература XX века сквозь столетие, ставшее для нее временем великих открытий и трагических потерь, высших духовных озарений и погружения в слепящую мглу миражей и утопий. Время это, встревоженное пророчествами и предчувствиями Александра Блока, началось манящим Серебряным веком русской культуры. Обнадеживший с самого начала великолепным цветением, век этот был почти сразу же надломлен: с первых лет его сотрясали одна за другой революции, войны. Чем все эти потрясения и повороты отозвались в жизни литературы, в ее судьбе на протяжении двадцатого столетия?

С большим опозданием, заплатив за позднее прозрение неслыханно дорогую цену – погубленными писательскими жизнями и сломанными судьбами, – мы начали в конце века с трудом связывать разорванной и рассеченной историей.

На протяжении веков русская литература была – при всех спорах и страстных духовных исканиях – единой и неделимой. От Ломоносова и Радищева, Пушкина и Гоголя до Блока и Бунина у нее был общий язык национальной культуры. Она имела возможность достаточно полно выражать взгляды писателя на мир и человека, обладая необходимой для литературы свободой – свободой творчества.

Так было и в начале ХХ века. Продолжали свой титанический труд последний классики XIX века – Лев Толстой и Чехов. Рядом с ними были их талантливые современники, творившие в традициях реализма XIX века (вспомните произведения В. Короленко, А. Куприна и др.). В глубинах русской жизни совершались перемены, которые ждали своих выразителей, и они появились. Главным событием на пороге ХХ века стал приход новыхтворческих сил. Это время – Серебряный век – выдвинуло писателей, поразительных по разнообразию, смелости, остроте видения жизни и одухотворенности чувства: от Бунина, Блока до Маяковского, Есенина… Они во многом проделали работу, которая была необходима Росси для ее самопознания в наступивший переломный момент истории. А момент этот был очень непростым.

Русская жизнь накануне Серебряного века было двойственна. Нетерпеливые сторонники «прогресса любой ценой» считали, что Россия переживает «застой», изнывает под гнетом «серой обыденщины». Но, если всмотреться, «застой» этот был выражением повседневной «рутинной» работы, которая вела к начавшемуся экономическому процветания, развитию промышленности в стране. Послекрепостническая Россия принялась за работу и во многом преуспела.

Но в самом этот новом состоянии, охватившем всю страну, была своя немалая опасность. Не только от крепостной зависимости – от привычного образа жизни «освобождалась» десятки миллионов рук, умов, душ. Исчезала жесткая сословная «структура». Русский человек с болью и кровью отрывался от своей привычной среды, расставаясь с обычаями отцов, и начинал осваивать неизвестный, новый порядок жизни, начинал искать нового себя.

Литература того периода как раз и старалась помочь человеку в этих его очень нелегких поисках. Это было главным в ее художественных устремлениях, ибо писатели Серебряного века были убеждены, что путь к самопознанию страны – это прежде всего путь к самопознанию каждого отдельного человека в ней. Вот почему литература той поры предлагала своим читателям заглянуть в глубины, «бездны» духовной жизни отдельной личности. И при этом пыталась найти в мире, окружающем человека, новые ориентиры, чтобы вырваться из-под власти непредсказуемого хаоса жизни.

Именно в эту пору в литературе возникают яркие, оригинальные течения (символизм, акмеизм, футуризм). Одной из струй в широком литературном потока была так называемая «горьковская» школа. Появляются талантливые «новокрестьянские» поэты – Н. Клюев, С. Есенин, С. Клычков. Издаются многочисленные журналы и альманахи, собираются кружки и объединения, общества и салоны. Кипит бурная окололитературная жизнь. Словом, как и сама русская жизнь, наша литература в начале века отличалась особым разнообразием и многоголосием.

Но следом за Первой мировой войной грянул сокрушительный 1917 год, и в самом скором времени все резко переменилось. Единая прежде, русская литературы оказалась насильственно и глубоко расколотой. Пришедшие к власти большевики отвергали любые проявления независимости, противоречащие принципу партийности литературы. Этот принцип был сформулирован В. И. Лениным еще в 1905 году. Свобода слова, творчества, вне которой немыслима естественная литературная жизнь, оказалась резко ограниченной, а временами просто невозможной. В этих условиях одни писатели пытались найти место в новой политической системе, другие вступали с ней в напряженные конфликтные отношения, третье уходили в «подполье». А четвертые, оказавшиеся за рубежом, продолжавшие там писать, словно умерли – на целые десятилетия! – для читателя внутри новой России.

До середины 20-х годов литературы в советской России еще сохраняла в известной мере свободу творческого поиска. Она представляла большое разнообразие хотя и «притирающихся» к новой политической система, но, как обнаружилось довольно скоро, во многом все же несовместимых с нею течений и индивидуальностей.

В стране в то время еще существовал, хотя и малочисленный, не имевший доступа к читателю, круг писателей, которые изначально находились в обострённо выраженной художественной и нравственной оппозиции к господствующей идеологии. Этих писателей называли в те года «внутренними эмигрантами», среди них – Е. Замятин, Н. Клюев, М. Волошин…

Наиболее значительные произведения 20-30-х годов (М. Булгаков, М. Шолохова, А.Н. Толстого, Б. Пильняка…) были органично связаны с довольно разветвленным корнем, который уходил в традиционный культурный слой – в большую русскую литературу, пережившую опыт Серебряного века.

Но уже с конца 20-х годов в СССР преобладала литература, которая носила название советской, а в своем главном, господствующем направлении называлась литературой социалистического реализма.

Принципы социалистического реализма были провозглашены на Первом всесоюзном съезде советских писателей в 1934 г. . На первый взгляд могло показаться, что этот съезд был проникнут энтузиазмом объединения все творческих литературных сил страны. Но в числе его участников не было ни А. Ахматовой, ни М. Булгакова, ни О. Мандельштама, ни А. Платонова, ни Н. Клюева, то есть ни одного художника, который – даже с оговорками – не вписывался в представление властей о том, каким должен быть советский писатель. На съезде были и такие писатели, которые прекрасно понимали истинные цели создания Союза советских писателей.

После разгрома всех инакомыслящих и инаковидящих в стране установился всеобъемлющий контроль за развитием советской литературы. Ее влияние – особенно в 30-е годы – было весьма сильным. В ней поначалу была правда ожидания светлой и счастливой жизни. Популярными сюжетами, рассчитанными на неподготовленного «массового» читателя, она внушала, порою искренне, иллюзорные представления о жизни и тем самым верно служила официальной государственной идеологии. Эта литература распространялась огромными тиражами, насаждалась в средней школе, заполняла полки библиотек, пользовалась всеми средствами государственной поддержки. Назовем имена ее наиболее значительных и влиятельных представителей, среди которых были люди талантливые, – А. Фадеев, Н. Островский, Н. Тихонов, В. Катаев…

А из глубин литературы встают имена таких художников, как М. Булгаков, А. Платонов, А. Ахматова, О. Мандельштам. Жестоко гонимые режимом, нередко всеми условиями жизни обрекаемые на молчание и творческую гибель, они, однако, писали свои нестареющие произведения вопреки страшному давлению обстоятельств, созданных тоталитарным государством.

Ненормальность литературного процесса выражалась и в том, что книги именно этих писателей десятилетиями оказывались недоступными читателю, а суть их творчества замалчивалась или извращалась.

Неожиданный поворот в литературной жизни произошел в годы Великой Отечественной войны, когда стало ясно, что к спасению страны и к победе можно взывать только обращаясь к тысячелетнему патриотическому чувству. Это чувство раскрепостило творческие силы русских писателей разных поколений, вызывало объединивший их духовный порыв. Оно утвердило общий пафос русской литературы этого времени, емко и полновесно выраженный в строках поэмы Александра Твардовского «Василий Тёркин»: «Бой идет святой и правый. Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле».

Но всенародная победа, стоившая неизмеримых страданий и крови, не принесла в послевоенные году духовного раскрепощения. Вновь наступили мрачные времена строгих директивных указаний и жестоких разносов.

Последовавшие затем, после смерти Сталина, годы принесли надежду на обновление, демократизацию жизни. Не случайно именно в это время пришло в литературу слово «оттепель», отразившее потепление в общественном климате страны. В появившихся в те годы произведениям заостряется внимание на том, что в жизни «рядового» советского человека важны не только общественные, производственные интересы, но и сугубо личные. А ведь в первые послевоенные годы пафос литературных произведений был совсем иным: производственные коллизии отодвигали личную жизнь героев на задний план.

В середине 60-х годов надежды на обновление жизни страны были приостановлены попыткой сохранить в ней обветшавшую тоталитарную систему. Но попытка эта уже не могла повлиять на развитие литературы, укрепившейся в своих творческих обретениях и устремлениях. Продолжают развиваться такие, зародившиеся в годы «оттепели», направления в литературе, как «военная» проза (произведения В. Богомолова, В. Быкова, К. Воробьева…), «деревенская» проза (где выделяются имена Ф. Абрамова, В. Астафьева, В. Белова, В. Шукшина, В. Распутина).

И все явственнее становилось, что идеологические директивы и закостеневшие догмы уже не могут, говоря словами Б. Пастернака, «управлять теченьем мыслей». В литературе и вокруг нее появляются инакомыслящие (их называют «диссидентами»); рождается и все шире расходится «самиздат» (машинописные и фотокопии текстов запрещенных произведений). Возникает своевольная литература «подполья» – «андеграунд». Сочинения многих литераторов нелегально проникают за «железный занавес», отделявший СССР от остального мира, и начинают все чаще, минуя всякую цензуру, печататься за границей (это был уже «тамиздат»).

Так, задолго до появления в отечественной печати «самиздат» и «тамиздат» опубликовали поэмы «Реквием» А. Ахматовой, «По праву памяти» А. Твардовского, произведения А. Платонова, М. Булгакова, Б. Пастернака, М. Цветаевой, О. Мандельштама, Д. Хармса, А. Солженицына и далее – вплоть до писателей, практически не знавших в те годы открытых, подцензурных советских изданий (Л. Петрушевская, И. Бродский, В. Высоцкий…)

А ведь была, как мы уже упоминали, и другая русская литература, ушедшая в изгнание, отделенная вскоре после революции и политической, и государственными границами, – богатая талантами и опытом литература русского Зарубежья. Существуя почти семьдесят лет в трагической оторванности от родной земли, она сохранила память о ней. Эта литература тоже имеет свой непростой облик, свою историю, которую мы долгие годы не только не могли изучать, но даже признавать ее существующей и достойной внимания.

Представить судьбы русского слова вне опыта литературы русского Зарубежья, вне достижений ее мастеров, разумеется, невозможно. Но об этих достижениях широкий круг читателей в нашей стране узнал лишь на рубеже 80-90-х годов. Тогда-то начали мы по-настоящему – без купюр, умолчаний, недомолвок – знакомиться с произведениями русских писателей-эмигрантов. И не только с ними. На нас, без преувеличения, обрушился могучий литературный поток.

Из-под запретов вырвались сотни публикаций: романов, повестей, стихов, воспоминаний… Из столов были вынуты и опубликованы самые непредсказуемые рукописи прошлых десятилетий. И не случайно. В эти годы господствовавший ранее в нашей стране волевой принцип «по классовому хотению, по партийному велению» стал ослабевать, размываться, а затем – и исчез.

Привычная картина литературной жизни изменилась неузнаваемо. Но об этой, изменившейся картине в литературе последних лет нашего столетия мы поговорим позже, на других лекциях.

Контрольные вопросы

1. Какие потрясения и повороты истории ХХ столетия отразились на ходе развития русской литературы?

2. Какова была жизнь России накануне Серебряного века? Каковы главные художественные устремления литературы этого периода?

3. Что стало причиной раскола литературы в первые десятилетия советской власти?

4. С чем было связано появление литературы русского Зарубежья?

Литература

1. Долгополов Л.К. На рубеже веков: О русской литературе конца XIX–начала ХХ века. Л., 1984.

2. Скороспелова Е.Б. Русская советская проза 20-30-х годов: судьбы романа. М., 1985

3. Шнейберг Л.Я., Кондаков И.В. От Горького до Солженицына. М., 1997

Лекция 2.

Серебряный век русской литературы.

План лекции:

1. Смысл понятия Серебряный век.

2. О границах Серебряного века.

3. Истоки Серебряного века.

4. Новое понимание человека и времени.

5. Художественное слово в литературе Серебряного века.

6. Новый облик писателя в литературе Серебряного века.

7. Свет и тени Серебряного века.

Откуда взялось крылатое выражение – Серебряный век? Традиция приписывает эту метафору чаще всего русскому философу Николаю Александровичу Бердяеву (называют также имена поэта Николая Оцупа и редактора журнала «Аполлон» Сергея Маковского, употреблявших в своих воспоминаниях это выражение).

Серебряный век – конечно, не строгий научный термин, но чрезвычайно ёмкая метафора, позволившая обозначить то, что возникло в русской культуре конца XIX – начала XX века, что передавало новое сложное ощущение жизни, дух времени. Смысл этой метафоры в полной мере может раскрыться прежде всего из сравнения Серебряного века с другой эпохой – с пушкинским веком, Золотым веком русской культуры и литературы, по аналогии с которым и возникло это выражение – Серебряный век.

Золотой век – это восприятие национального мира как дома, русской жизни – как домашнего гнезда. Жизнь – дом, народ – семья. Там существовали незыблемые опоры бытия; и на земле и на небесах. И что бы ни произошло – все кончается (должно кончиться!) торжеством добра, Божьим судом. Именно в Золотом веке появляется пушкинская «Капитанская дочка», где неколебимое русское добро побеждает «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный».

И поистине в другом веке, в почти неузнаваемо изменившейся России, в веке Серебряном, обреченно и отчаянно вздыхает Блок: «Что счастье? Короткий миг и тесный, Забвенье, сон и отдых от забот… Очнешься – вновь безумный, неизвестный и за сердце хватающий полет…»

От чувства незыблемости добра и дома к чувству бездомности и тревоги – вот путь от Золотого века к Серебряному.

И все же Серебряный век жил не одним отчаянием. «В эти годы, – писал Н.А. Бердяев, – России было послано много даров. Это была эпоха пробуждения в России самостоятельной философской мысли, расцвета поэзии и обострения эстетической чувствительности, религиозного беспокойства и искания, появились новые души, были открыты новые источники творческой жизни, видели новые зори, соединяли чувства заката и гибели с чувством восхода и с надеждой на преображение жизни. Но все это, – добавлял Бердяев, – происходило в довольно замкнутом круге…»

Последние слова Бердяева во многом объясняют культурную драму эпохи. В этом «замкнутом кругу» рядом с творческими порывами художника во имя «добра и света», порою вплетаясь в них, шла и богемная саморастрата таланта. Так обостренно переживалась художником его «замкнутость», ощущаемая им как отдаленность, трагическая оторванность от мира народной жизни.

И всё же величайшей заслугой Серебряного века было его стремление воспринять и осмыслить новую жизнь и нового человека. Новая русская личность как цель национальной культуры и истории есть, в сущности, тот луч света, та надежда, которая позволила эпохе прозреть возможность гармонии человека и мира, заговорить о «русском Ренессансе». Эта цель была завещана Серебряному веку всей русской литературой предшествующего столетия.

В строгом историко-литературном смысле Серебряный век начался с манифеста – заявления о том, что мир и человек более не могут быть поняты и выражены старыми художественными средствами. Это прозвучало в 1892 г. в лекции Дмитрия Сергеевича Мережковского, которая в следующем голу была напечатана под названием «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы». В том же 1892 г. Мережковский опубликовал книгу стихов «Символы» («Кажется, я раньше всех в русской литературе употребил это слово», – говорил он впоследствии). Вскоре в Петербурге стал выходить журнал «Северный вестник», вокруг которого собрались «старшие символисты» (В. Брюсов, К. Бальмонт, Д. Мережковский, З. Гиппиус, Ф. Сологуб…). Спустя несколько лет приходит поколение «младших символистов»: А. Блок, А. Белый, Вяч. Иванов и др.

Так что начальнаявнутрилитературная веха бесспорна. Но ясно, что новая литературная ситуация возникла вовсе не потому, что Валерий Брюсов сочинил свою знаменитую строчку «О закрой свои бледные ноги» и поместил её в одном из выпусков сборника «Русские символисты».

Для этого должны были пройти какие-то серьёзные перемены во взаимоотношениях литературы, писателя и действительности; более того – должно было перемениться отношение людей, общества к жизни. И признаков таких перемен – множество.

Дело в том, что на рубеже XIX-XX вв. в искусстве (и не только русском, но и европейском) возникло и усиливалось с каждым годом предчувствие глубокого переворота в порядке мировой жизни – в социальных процессах, в ходе истории. И – во внутренней жизни самих людей. Утрачивались прежние смыслы существования. Люди открывали в себе новые вопросы и тайны, обнаруживали в себе неизвестное – пугающее и манящее.

Это состояние искусства было названо «модернизм»одними и «декаданс» другими.

Модернизм (отфранц.moderne – новейший, современный) – общее обозначение ряда направлений в искусстве и литературе (конца XIX – XX в.), утверждающих новый подход к изображению мира, такой подход, который, по мнению модернистов, способствовал бы духовному возрождению человека. Декаданс, декадентство (от франц. decadence – упадок) – термин, обозначающий те явления и течения в литературе и искусстве конца XIX – начала XX в., которые отличаются неприятием устоявшихся моральных норм, выражают тоску по духовной свободе.

Русский модернизм был в немалой мере рожден спором с литературой предшествующего времени, в котором преобладали «освободительные» и «гражданские» мотивы, не отражавшие всего богатства и многообразия жизни. Модернисты, т.е. искатели нового художественного языка, в сущности, восстанавливали утраченное их предшественниками предназначение слова, ибо задача литературы – быть верной всей правде своего времени, полно соответствовать действительности.

Но понятна и полемика вокруг «новшеств» и «странностей» модернизма. Его противники восприняли «отказ от гражданских идеалов», новый взгляд на человека, погружение в тайны его духа и безудержные эксперименты с «формой» как недопустимый «индивидуализм», «упадничество» и т.п. Поэтому слова «декаданс», «декадент» на долгие годы стали в русском, а особенно в советском литературоведении осудительным ярлыком, ругательным определением.

Многое из происходящего не поддавалось истолкованию и выражению рациональными способами, методами, как тогда говорилось, позитивного научного знания, привычным художественным языком. Возникает тяга к знанию вненаучному, мистическому, религиозному. Жизнь воспринимается в таинственной двумирности: есть тайная действительность вокруг человека и есть тайный мир в самом человеке, в его душе, сознании и подсознании (само это понятие – «подсознание» – тоже возникает именно в эти годы).

И всё-таки не в этой мистико-религиозной окраске состоит характерность эпохи. Если ограничиться лишь такой окраской, вне Серебряного века оказались бы многие крупные писатели. И такие демонстративно социальные реалисты как Горький, Серафимович, и такие немистики, как Алексей Толстой, Пришвин, Куприн. Да и религиозная Анна Ахматова строила свой мир вне «потустороннего» и «запредельного».

И вот что ещё принципиально важно: и те (мистики, «вестники», художники «посвященные»), и другие («реалисты» всех оттенков) воспринимали по-своему общеедля всех кризисное тревожное состояние действительности. Они чувствовали, что в современном мире назревают и приближаются колоссальные перемены, катастрофические взрывы. И уже вторично – грянут ли они из запредельных глубин «мирового духа» или из вулканических социальных глубин «классовой борьбы», из стихии народного бунта или из бездны человеческой психики. Это объединяющее всех чувство выразил Александр Блок:

Двадцатый век... Ещё бездомней,

Ещё страшнее жизни мгла

(Ещё чернее и огромней

Тень Люциферова крыла).

И отвращение от жизни,

И к ней безумная любовь,

И страсть и ненависть к отчизне…

И чёрная, земная кровь

Сулит нам, раздувая вены,

Все разрушая рубежи,

Неслыханные перемены,

Невиданные мятежи.

Продолжительность Серебряного века является предметом споров. Иногда его растягивают на целые полвека и более. Такой подход без нужды размывает границы Серебряного века. Конечно, Бунин умер в 1953 г., Анна Ахматова дожила до 1966-го, а Борис Зайцев, последний крупный прозаик Серебряного века, скончался в Париже в 1972 г. Но из этого вовсе не следует, что на нем-то и пресекся Серебряный век русской литературы

Любой литературный процесс – это система, а не отдельные, пусть даже яркие, но разбросанные факты и судьбы. Серебряный век – тоже определенная система литературной жизни; изнутри организованнаясовокупность явлений, обстоятельств; живая, меняющаяся, но устойчивая структура. И если подходить к вопросу о границах Серебряного века системно, то они могут быть очерчены довольно явственно: от начала 90-х годовXIX века до 1917 года. До этой грани и после нее литературная жизнь в России – существенно иная.

Русская жизнь накануне Серебряного века была двойственна. Это было время уверенного экономического процветания. Принявшаяся за работу послекрепостническая Россия во многом преуспела. Но в этом новом состоянии таилась немалая опасность. С пугающей неотвратимостью «во глубине России» исчезла воспетая когда-то Некрасовым «вековая тишина»: разрушалась российская деревня, расслаивалась, распадалась сословная Россия. От привычного образа жизни «освобождались» десятки миллионов людей, которые должны были искать свою иную судьбу, искать самих себя.

Все это осознавали и старались раскрыть философия и литература Серебряного века.

Постепенно и все ускоряясь шло накопление «горючего материала» для потрясающего социального взрыва.

Героем дня становился человек, недовольный «гнетом серой обыденщины», рвущийся к свободе, более того – к воле. Человек, открывший вдруг, что он-де не для того на свет родился, чтобы «по старинке» работать с утра до ночи, жить на одном месте, строить дом, укреплять существующий порядок жизни… Разрушить этот порядок – вот его заветная мечта. На таком понимании героизма строила свои сюжеты та линия литературы, которая связала себя с идеями борьбы за «социальный прогресс». Среди писателей, сочувствовавших этим идеям, – Горький, Серафимович, Андреев (он – отчасти!), «пролетарские» поэты…

Гуманизм Горького не просто возвеличивал Человека – онсталкивал его с якобы враждебным миром, противопоставлял его «окружающей среде». Утверждение своей безграничной и самоуверенной воли и права менять жизнь – свою и других – вот главная цель горьковских героев.

Другая линия литературы тех лет – «декадентская», модернистская, тоже по-своему отталкивалась от «застоя». Она, однако, противостояла ему по иной причине – потому, что «застой» сковывал незримые силы человеческого духа. Освобождение этих сил, углубление человека в бездны своего духа, стремление к единству «я» и вселенной, искание путей к познанию высших миров – вот путь, на который встали литераторы-модернисты. Но они не призывали менять внешний мир, ужасались перспективам социальной революции (в то же время некоторые из них, Блок, например, считали ее неизбежной). Им нужна была духовная революция, которая способна внутренне преобразить человека.

И те и другие противостояли догматизму, идейной скуке 70-90-х годов прошлого века. Но, разумеется, они и в страшных видениях не подозревали того, что получится в конце концов из сложения этих двух ожиданий революций: социальной и духовной.

Напряженные изыскания, страсть обновления «старого» мира и его ценностей – все это так или иначе провозглашалось и под знаменем революционного марксизма, и – по-своему – в изысканных салонах модернистов. Все это мало-помалу входило в культурной сознание эпохи, рождая все более явственное ощущение неизбежности катастрофы. Вот откуда ложится на Серебряный век самая густая тень. Остро переживаемое чувство трагической непрочности и отдельной человеческой, и всей мировой жизни придает единство Серебряному веку как особой эпохе в истории русской литературы.

Художники Серебряного века первыми в национальной культуре создали картину переломности истории, предельности бытия, они дышали воздухом надвигающейся всемирной грозы. «Только в тот момент, когда мы выдвинем вопрос о жизни и смерти человечества, – писал Андрей Белый, – мы приблизимся к тому, что движет новым искусством… Людям серединных переживаний такое отношение к действительности кажется нереальным; они не ощущают, что вопрос о том, быть или не быть человечеству, реален».

Вот почему художники Серебряного века начинают искать способы выражения охватившего их нового и странного чувства. Опору они находят в мировой культуре (особенно мистико-религиозной).

Серебряный век оказался необычайно богатым в культурных связях, отзывчивым и переимчивым. Пред ним заманчиво открылись все дали национальной культуры, распахнулась мировая духовная сокровищница: открытия и достижения философской мысли, опыты художников и мудрецов всех времен и народов.

Россия в этот момент истории оказывается в средоточии всех мировых культурных сил, на пересечении «западного» и «восточного» миропониманий. Начало, 90-е годы, – это преимущественно «западное», европейское притяжение. Прежде всего в эти годы усиленно читаются и переводятся поэты французского декаданса – особенно С. Малларме, П. Верлен, Ш. Бодлер. Чрезвычайно влиятельна была философия пессимизма А. Шопенгауэра, сильное впечатление, особенно на раннего Горького, произвел «сверхчеловек» Ф. Ницше, вставший «по ту сторону добра и зла», бросивший вызов догматам обывательского миропорядка. Знаменитый венский психиатр З. Фрейд открыл «преисподнюю» в подсознании человека, обострил интерес к глубинным внутренним противоречиям в психике.

Прорубив, таким образом, окно в свою Европу, насыщаясь европейской культурой, русские художники Серебряного века с не меньшим увлечением открывают для себя поистине неисчерпаемый Восток. В 900-е и 910-е годы по-новому ожили для писателей «русского Возрождения» легенды и мифы древности – Ассиро-Вавилонии, Греции, Рима; жадно знакомятся они с религиозными системами Китая, Индии, Ближнего Востока…

Но, пройдя Запад и Восток, писатели вернулись из духовных странствий с обострившимся интересом к отечественной культуре, истории, ее неоценимому опыту. Именно в эти годы как событие громадного духовно-художественного значения было пережито открытие древнерусского иконописания (особенно живописи Андрея Рублева – величайшей сенсацией стала его «Троица»). Не только русские писатели, но и живописцы, графики, скульпторы черпали свои образы из национальной памяти, из преданий старины: М. Нестеров, В. Суриков, Н. Рерих, И. Билибин, Б. Кустодиев, А. и В. Васнецовы, М. Антокольский… Можно вспомнить и композиторов – И. Стравинского, Н. Римского-Корсакова…

В эти годы, как видим, открываются новые пространства и новые ориентиры, способы более широкого видения мира и человека. Это одна из главных и несомненных заслуг Серебряного века.

В России конца XIX века человек почувствовал себя втянутым в «игралище» колоссальных мил мира – и материального, и социального, и духовного, и исторического.

С одной стороны, резко возросли человеческие притязания на вмешательство в исторический процесс, появилась уверенность, что «сам человек» может управлять движением мировой жизни. А с другой – человек оказался во власти непредсказуемого хаоса жизни, почувствовал свою малость, свою ненужность и ничтожество, свою «заменимость» в качестве стандартной детали в бездушном механизме обезбоженной «машины прогресса».

Само время стало для человека иным. Если в течение тысяч лет для традиционного человека время его существования было лишь моментом Вечности, принадлежало Богу, а самим человеком могло быть лишь смиренно пережито, то на новом «перегоне» бытия отношение к времени у русского человека резко изменилось. Им овладело греховное, по устоявшимся ранее представлениям, стремление «овладеть временем», извлечь из него выгоду. Такое стремление поддерживалось все чаще звучавшими в России декларациями о «революционно-прогрессивном» течении времени.

Без энтузиазма смотрели на эту проблемы писатели-модернисты, отклонявшие «прогрессистскую» модель времени, считавшие ее примитивной и плоской. С их точки зрения, человек оказался бессильной игрушкой мировых стихий. Водоворот истории, «мировой водоворот засасывает в свою воронку почти всего человека; от личности почти вовсе не остается следа, сама она, если остается еще существовать, становится неузнаваемой, обезображенной, искалеченной. Был человек – и не стало человека, осталась дрянная вялая плоть и тлеющая душонка» (А. Блок. Предисловие к поэме «Возмездие»).

Впервые во всей истории России отдельный – массовый – человек был предоставлен себе самому и стихийному ходу жизни. Уже не крепостной, не сословный, как еще недавно, он получил возможность индивидуального выбора; его востребовала, скажем, фабрика или постройка железной дороги; он оказался лишним в деревне, он растворился в городском многолюдье, стал безликой частицей толпы, «улицы». Он затерялся в массе и заблудился в себе самом.

Перемалывают человеческие жизни и души в первую очередь города, особенно большие города – явление в России во многом новое, непривычное, опасное. Снова обратимся в Блоку. Антиурбанистический мотив у Блока постоянен: «Мир зеленый и цветущий, а на лоне его – пузатые пауки-города, сосущие окружающую растительность, испускающие гул, чад и зловоние… Нет больше домашнего очага. Необозримый липкий паук поселился на месте святом и безмятежное, которое было символом Золотого века…» (статья А. Блока «Безвременье», 1906).

Заслуга литературы Серебряного века в том, что она чутко отозвалась на этот кризис человека. Опасность разрушения «дома», угроза духовного оскудевания человека, его жизнь, «пущенная на ветер», – все это было пережито литераторами той поры в судьбах героев созданных ими произведений, а порой – и в личных судьбах.

Что же было наиболее заметным и определяющим в художественном облике литературы Серебряного века, особенно в ее поэзии?

Прежде всего это открытие новых измерений и ценностейвнутреннего мира личности, нередко выражаемых от «первого лица», то есть лирически. Поэт открывает свой внутренний мир как тайну и как величайшую ценность («Я – бог таинственного мира, / Весь мир – в одних моих мечтах», писал Ф. Сологуб). Отказываясь от изжитого, поэт погружается в мир сотворения нового духа. У В. Брюсова, например, эта задача выражена с характерной для него прямолинейностью и ясностью: «…Братья, / Сокрушим нашу ветхую душу! Лишь новому меху дано / Вместить молодое вино!» Можно вспомнить сходные строки других поэтов. Душа поэта настроена на все колебания мирового эфира. В. Брюсов одним из первых выразил этот порыв к всеохватному: «Я все мечты люблю, мне дороги все речи, / И всем богам я посвящаю стих…»

Русская литература Серебряного века, как уже говорилось, была рождена потребностями нового художественного мирочувствования. Ее слово стремилось быть голосом своей эпохи.

Искусство Серебряного века, отражавшее заметные перемены в жизни, искало новый язык, новые формы. Когда Маяковский писал: «Улица корчится безъязыкая – ей нечем кричать и разговаривать», – он передавал это ощущение, охватившее тогда всех – и «улицу», и поэтов.

Русская поэзия этих лет поднимается на новые вершины стиховой культуры, преобразуя поэтический язык и обнаруживая в нем такие звучания, каких не было у предшественников. Звучание слова становится добавочной силой поэзии, выражением ее духа, энергии, вырывающейся их оков «смысловых» значений слова. «Останься пеной, Афродита, / И слово в музыку вернись», – писал в 1910 г. молодой О. Мандельштам.

Стоит указать и на экстравагантные поэтические эксперименты В. Хлебникова, и на вызывающие словоновшества кубофутуристов, которые в своих манифестах 10-х годов выступили за полной освобождение слова от традиционных смысловых значений – в опытах «самовитого слова» и «зауми» (как, к примеру, ставшие хрестоматийными строки их стихотворения А. Крученых: «дыр бул щил убещур»).

Следует подчеркнуть, что язык новой поэзии отнюдь не был общедоступным. Дело тут и в том, что поэзия была ориентирована на читательскую элиту, следовательно, издания были нередко малотиражными (скажем, тысяча экземпляров считалась уже высоким тиражом), книги выходили в изысканном оформлении, являясь нередко полиграфическим шедевром, и продавались по высоким ценам. Творческий эксперимент автора, по сути, ограничивал доступность текстов «рядовому читателю». Поэту-модернисту зачастую важнее было выразить себя и не обязательно быть выслушанным и понятым другими.

Палитра прозы в эти годы была так же широка и многокрасочна, как и многоголосие стихотворчества. Вот лишь некоторые имена.

Иван Алексеевич Бунин – первый прозаик Серебряного века («Суходол», «Антоновские яблоки», «Легкое дыхание», «Господин из Сан-Франциско»), у Бунина – острая впечатлительность, блестящая наблюдательность, цепко вбирающая «внешнее» состояние жизни – природы, человека (но сквозь оболочку просвечиваетвнутреннее). Несравненно бунинское мастерство детали, воспроизведение подробностей – цвета, запаха, движения, жеста. «Холодный» Бунин умеет положить поразительную точную эмоционально-напряженную краску. Внешне же – полное отсутствия авторской лирической «добавки»: ничего от себя, всё – «от предмета». Прозаик Бунин оставляет нас наедине с открытым им миром, не подталкивает читателя, не ведет его за собой, рисунок его строг и точен.

Среди прозаиков эпохи Леонид Николаевич Андреев – самый громогласный, внушаемый и внушающий, преувеличенный, густо кладущий свои кричащие краски, чтобы ошеломить, вызвать шок, потрясти, озадачить. Он резко искажает привычные пропорции, создает контрасты; гиперболичен к читателю, не скрывает свою волю навязывать ему, диктовать выводы, подчинять своим впечатлениям.

В те же годы выходит к читателю Евгений Иванович Замятин («Уездное», «На куличках», «Алатырь») – писатель нервный, ранимый по самой своей натуре. И поэтому носящий маску – и лично, и писательски. Не потому ли он – едва ли не первый в литературе Серебряного века – понял силу и выразительность словесной оболочки человеческой души – сказа. «Сказовость» речи помогает писателю изобразить внутренний мир человека. Через «притворство» словесных «масок» он показывает человеческую замороченность, видит запутанность людей в окружающих их условностях жизни. О запутанности, оплетенности человека условностями жизни – и изнутри сильнее, чем извне, – Замятин рассказал, быть может, больше, чем другие его современники.

Откуда же явилось новое знание о русской жизни, этот еще небывалый в русской литературе всесторонний опыт? Кто был этот новый русский писатель – носитель такой широты кругозора, такой жажды вобрать жизнь и выразить ее?

Как известно, во всей прежней русской литературе первую, если не единственную «скрипку» играло все же одно сословие – дворянское, воссоздавая русскую действительность в пределах (пусть и весьма широких и легко совмещаемых со всем кругом жизни), близких этому сословию.

Вспомним, что все крупнейшие литераторы XIX века, особенно его первой половины, да и середины? От Пушкина до Щедрина и Толстого – были дворянами (исключение – Гончаров и Островский, они из состоятельных городских семей, впрочем, тоже близки дворянству). Их сословный мир был во многом выражением мираобщенационального.

Но понятен ужас и благоговение Блока перед «непознанной» Россией, грозно представшей в началеXX века смятенному сознанию русской интеллигенции.

Это новое культурное сознание сделало очень много для осмысления реальной многоликой России.

Где же его источник? Во многом они – в том небывалом социальном личном многоголосии, в том поистине всероссийском, всесословном «оркестре», каким были культура и литература Серебряного века.

В первую очередь, разумеется, это были писатели-дворяне: Анненский, Мережковский, Ахматова, Бальмонт, Блок, Бунин, Георгий Иванов, А. Толстой… Писателей-крестьян меньше, и это понятно, но зато какие имена: Есенин, Клюев, Клычков. Множествогорожан из самых различных по происхождению слоев (Андреев, Белый, Брюсов, Горький, Гумилев, Куприн, Мандельштам, Пастернак, Пришвин, Цветаева, Шмелев…).

И еще один «срез» литературы Серебряного века, так сказать,«региональный», «территориальный».

Классическая русская литература XVIII и XIX веков едва ли не сплошь была московская или петербургская (либо поместно-усадебная, так или иначе тяготеющая к столицам).

Посмотрим же, где родились или провели свои ранние годы литераторы Серебряного века. Ну, разумеется, Петербург (Блок, Ахматова, Мережковский, Сологуб, Гумилев….), Москва (Белый, Брюсов, Пастернак, Цветаева). Но дальше россыпью по всей России.

Серебряный век знал о русской жизни все! Ум и интуиция, талант и опыт писателей побывали во всех измерениях русской жизни. Русская жизнь была впервые введена в русскую литературу во всей ее исчерпывающей полноте именно в эти годы.

А теперь обратим внимание еще на одну особенность облика литераторов Серебряного века. Всматриваясь в их лица и судьбы, замечаешь, что и в своем житейско-литературном поведении они не хотели укладываться в какие-либо каноны традиционного этикета. Люди своеобразного Возрождения, всегда связанного с бунтом против всяких канонов они неординарны во всех своих проявлениях, подчас непредсказуемы и безудержны. Для многих из них значимы были отнюдь не старые и отработанные литературные «роли», не ритуалы «литературного гражданского служения», как у их предшественников, но – полнота личного самоосуществления.

В самом стиле поведения, часто экстравагантном, в непривычном образе жизни складывался их оригинальный облик. Нередко культивировались вызывающие, даже шокирующие способы литературного самоутверждения. И тогда подлинная поэзия скрывалась под маской поэта-денди, поэта-богемца, поэта-бродяги или юродивого чудака, а то и поэта-хулигана. Все эти маски можно проследить хотя бы в судьбах футуристов В. Маяковского, В. Хлебникова… Но они были, разумеется, далеко не одиноки.

Словом, писатели Серебряного века – это небывалое в России разнообразие личных голосов, это недопустимая в литературе предшествующих десятилетий свобода самовыражения и поведения художника. И хотя писателей пушкинского масштаба, пожалуй, не было, но завет Пушкина: «Ты сам свой высший суд» и «Себе лишь самому служить и угождать», многими из них (порою, нужно признать, людьми скромных дарований) выдерживался неукоснительно.

Эпоха была раскалена литературными спорами.

Писатель в эти годы перестает быть «жрецом» не от мира сего или создателем тестов, о чем когда-то Салтыков-Щедрин писал с досадой: «Писатель пописывает, а читатель почитывает». В эти годы контакты читателя («публики») и писателя стали множественными и по-особому близкими. И как бы ни отрекались модернисты от «гражданской миссии», на деле едва ли не к каждому писательскому слову прислушивались в те годы все расширяющаяся аудитория. Волей-неволей литераторы, даже элитарно-уединенные, становились писателями-общественниками, властителями дум, вкусов, кумирами читательской «толпы» или избранного кружка.

Литераторы Серебряного века не забывали о нравственных утратах человека, порожденных времени исторического перелома. Эти утраты «врачевали» и талантливые писатели-сатирики А. Аверченко, Саша Черный, Н. Тэффи… Они сгруппировались в последнее десятилетий Серебряного века вокруг журнала «Сатирикон», а позднее – вокруг «Нового сатирикона». Сатириконовская редакция заявляла в своей программе: «В “Сатириконе”, как и в зажигательном стекле, мы сосредоточим жалкую и кошмарную действительность и силою яда сатиры будем жечь сердца».

Новой публике, все более многочисленной, возбужденной, но подчас с трудом ориентирующейся в острых социальных и культурных переменах, нужны были оракулы, выразители мнений, создающие моды на вкусы и ценности. Такими оракулами и становились нередко в первую очередь писатели.

Надо упомянуть о некоторых из множества «неформальных» обществ и союзов, групп и объединений, студий и салонов, которые придавали свой неповторимый колорит литературной жизни тех лет.

Бесспорный духовный центр культуры Серебряного века – Петербург. Здесь была знаменитая «Башня» Вячеслава Иванова (названная так потому, что встречи происходили на возвышающемся последнем этаже дома на Таврической, 25, в круглом помещении). «Так называемые “среды” Вяч. Иванова, – писал Н.А. Бердяев в своей философской автобиографии. “Самопознание”, – характерное явление русского Ренессанса начала века. На “Башне” В. Иванова… каждую среду собирались все наиболее одаренные и примечательные люди той эпохи, философы, художники, актеры, иногда и политики… Вячеслав Иванов – один из самых замечательных людей той богатой талантами эпохи. Было что-то неожиданное в том, что человек такой необыкновенной утонченности, такой универсальной культуры народился в России. Русский XIX век не знал таких людей… В. Иванов – человек универсальный: поэт, ученый, филолог, специалист по греческой религии, мыслитель, теолог и теософ, публицист, вмешивающийся в политику…» С Вяч. Ивановым связано возникновение «Общества ревнителей художественного слова» («Академии стиха»). Занятия там происходили раз в две недели на упомянутой «Башне». Основным лектором там был Вяч. Иванов.

Заметное место в духовной, литературной и культурной жизни Петербурга занимали салоны Мережковских и Ф. Сологуба.

Насыщенной была литературная жизнь в Москве 900-х и 910-х годов.

Привлекали к себе широкий круг знатоков и любителей литературы и философии «Религиозно-философское общество памяти Вл. Соловьева» и «Московский литературно-художественный кружок». Писателей-реалистов, близких М. Горькому, собрала «Среда», инициатором создания которой был писатель Н.Д. Телешов. На телешовских «Средах» бывали, кроме Горького, Л. Андреев, А. Серафимович, А. Куприн, дружил со «Средой» Шаляпин. «Мы не избегали тогдашнего нового поколения – декадентов, модернистов и иных…» – писал в своих воспоминаниях Н. Телешов. Писатели, близкие «Средам», создали свое издательства «Знание» и выпускали пользовавшиеся большим влиянием и известностью сборники под тем же названием.

Символистская литературная Москва была собрана вокруг журнала «Весы» (редактором которого был В. Брюсов), а также вокруг издательства «Скорпион».

В чем главные уроки Серебряного века, его сила и слабость, его открытия и его ошибки?

Это век небывалого изящества и красоты русского слова, прежде всего – в поэзии. Блок и Белый, Цветаева и Маяковский, Ахматова и Гумилев, Есенин и Клюев, еще многие имена первоклассных поэтов – вот чем останется в русской памяти этот век, и это уже бесспорно. Не забудем и о редкостно изысканном и вольном русском слова в прозе, мудром и гибком, осязавшем и выразившем так много в человеке, в мире, – такова проза Бунина, Замятина, Ремизова, Куприна, Андреева, Сологуба… И это тоже наследие Серебреного века.

С ним связаны и последние, неисчерпаемые десятилетия в творчестве Льва Толстого и Чехова, сомкнувших Золотой пушкинский век и трагический, переломный двадцатый.

Это, наконец, век предостережений, увы, не всеми услышанных.

И в то же время – век упущенных возможностей.

Культура Серебряного века была все же слишком «аристократична», замкнута интересами «самодовлеющей» творческой личности, ее духовными проблемами.

Литературы, да и вся культура эпохи как бы воспарила наднародом, над «улицей», над «толпой». Обнаружив «бездны» в душе отдельного человека, лучшие умы погрузились в него – индивидуума – странности и загадки. Сосредоточившись на самоценной личности, Серебряный век, увы, не поставил с той же силой в центр культурного самосознания судьбу народную.

Мысль об отслоении «народа» от интеллигенции зло и резко выразил писатель, критик и философ Василий Розанов: «В большом Царстве, с большой силой, при народе трудолюбивом и смышленом, покорном, – что она (литература) сделала?.. Народ рос совершенно первобытно с Петра Великого, а литература занималась только, “как они любили” и “о чем разговаривали”…»

Можно ли более откровенно подтвердить печальную истину об «отрыве» интеллигенции от «народа»? Нам, живущим на рубеже нового тысячелетия, завещано Серебряным веком трудное знание о человеке, трудный путь его духовного преображения, «вочеловечения» (по слову Блока), путь «в даль».

Контрольные вопросы

1. В сравнении с какой эпохой развития русского искусства эпоха конца XIX века и первых десятилетий ХХ века получила название Серебряного века?

2. Что эти эпохи сближает и отличает друг от друга?

3. Назовите и объясните временные границы Серебряного века?

4. Что, на ваш взгляд, объединяет поэтов Серебряного века?

5. В чем главные уроки Серебряного века, его сила и слабость?

Литература.

1. Гаспаров М.Л. Русская поэзия «Серебряного века». 1890-1917: Антология. – М., 1993

2. Маяковский С. Портреты современником. Серебряный век. Мемуары. – М., 1990

3. Нинов А. Так жили поэты. Нева. – 1978

4. Лавров А., Тименчик Р. «Милые старые миры и грядущий век». – Л., 1990

Лекция 3.

Социалистический реализм: миф и реальность.

План лекции:

1. 1. Соцреализм как основной метод советской литературы.

   2. Классические образцы литературы соцреализма.

   3. Соцреализм как «социальный заказ» самой массы.

   4. Ведущие черты литературы соцреализма.

Термин «советская литература» первоначально не заключал в себе узкоидеологического и политического смысла. Он обозначал всю послеоктябрьскую литературу в России, предполагая большую или меньшую лояльность писателей по отношению к новому политическому строю.

Однако в 1929 г., названном «годом великого перелома», эпитет «советская» приобрел совсем другой смысл под пером столь директивного автора, как И.В.Сталин. В письме к драматургу В. Билль-Белоцерковскому он дал ясно понять, что определения «советское» и «несоветское» превращаются отныне в идеологическую оценку и перестают защищать многообразие в литературе, а, напротив, выдают «крамольного писателя на растерзание политическим инквизиторам. «Вернее всего, - писал Сталин, - было бы оперировать в художественной литературе понятиями классового порядка, или даже понятиями «советское», «антисоветское», «революционное», «антиреволюционное» и т. д.». И, чтобы не было сомнений в необходимости идеологической расправы в литературе, он рисует зловещую картину «художественной литературы на нынешнем этапе её развития, где имеются все и всяческие течения, вплоть до антисоветских и прямо контрреволюционных», а в качестве примера и образца «непролетарской макулатуры» называет произведения М.Булгакова, его блестящие пьесы «Бег» и «Багряный остров»…

Эти указания получили своё закрепление в 1934 г. на 1-м съезде советских писателей. Съезд принял устав Союза советских писателей, в котором в качестве «основного метода советской художественной литературы» был провозглашен социалистический реализм. Социалистический реализм, говорилось в уставе, «требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в её революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма». Вдумаемся. С одной стороны, здесь говорится о «правдивом, исторически-конкретном изображении действительности». Такое стремление само по себе вполне правомерно. Но тут же проявляется существенная оговорка: всё это должно сочетаться с «задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма». Только так, требовательно и категорично!

В основе социалистического реализма (сокращенно его называли соцреализмом), в его чистом, идейном варианте, лежит марксистская мифология обожествление пролетариата в его мессианской функции. Все классические образцы литературы соцреализма исходят из этой веры: например, роман «Мать» Горького, поэмы «150 000 000» и «Владимир Ильич Ленин» Маяковского, стихи пролетарских поэтов. Один из них – В. Кириллов – писал: «Мы несметные, грозные легионы Труда, / Мы победители пространства морей, океанов и суши, / Светом искусственных солнц мы зажигаем города, / Пожаром восстаний горят наши гордые души».

В русской литературе Соцреализм, однако, оказался внутренне противоречивым (особенно в «горьковском» варианте), ибо мечту, миф он попытался выдать за действительность. Была и попытка соединить миф с действительностью. Наглядный пример такого соединения – «разговор о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка» (1929) Маяковского, где на протяжении всего стихотворения чередуются сценки реальной жизни («…неважный мокр уют, сидят впотьмах рабочий, подмокший хлеб жуют») и очертания будущего, каким его видел поэт («Через четыре года здесь будет город-сад!»). Маяковский в своих стихах преображал действительность, сочинял ее, создавал чаще образы своего видения, а не картины реальной жизни.

Отечественный Соцреализм был по-своему честен и органичен в первое послереволюционное десятилетие, когда художники искренне веровали в фантастическое желанное будущее, сотворенное всемогущим пролетарским Мессией. Тем более что взрыв первых лет Октября немногими был сразу осознан в его трагических последствиях. Взорванный мир казался не разрушенным, а лишь приведенным в ускоренное движение.

Неистовый восторг первостроителей и энтузиастов в эти годы водил пером не только Маяковского и пролетарских поэтов. В утопию верили и уже давно вошедший в литературу Александр Серафимович, выступивший в 1924 году с романом «Железный поток», где утверждалась неодолимость революционных сил, и даже молодой Андрей Платонов (особенно в его ранней публицистике). В этой вере сливались по крайней мере две духовных струи, бьющие из самой глубины русской души: стремление к сказочному всемогуществу, к победе добра над злом и характерное для русской этики утверждение приоритета надличных ценностей.

Именно такой верой и энтузиазмом проникнуты герои произведений, которые стали классическими образцами литературы соцреализма. Здесь надо назвать две книги – своего рода вехи в движении утверждавшегося и крепнувшего в ту пору соцреализма. Это – «Разгром» (1934) Александра Александровича Фадеева и «Как закалялась сталь» (1934) Николая Алексеевича Островского.

В романе «Разгром» рассказывается об одной из эпизодов гражданской войны. Тема как будто бы традиционная для молодой советской литературы. Но неожиданным стал поворот этой темы у Фадеева. Роман, насыщенный драматическими ситуациями, завершается трагической развязкой: отряд красных партизан, пробивающихся из окружения, почти весь разгромлен – в живых осталось только девятнадцать человек. Но финал романа тем не менее звучит жизнеутверждающе: вырвавшиеся из окружения партизаны во главе с их командиром не пали духом. Они готовы продолжать борьбу до победного конца. Перед нами, можно сказать,оптимистическая трагедия (так позднее, в начале 30-х годов, была названа пьеса Вс. Вишневского, посвященная трагическим судьбам борцов за дело революции).

Фадееву удалось создать живые характеры героев, показать, следуя традициям толстовского психологизма, их внутреннюю жизнь. Но писатель не сумел избежать некоторого схематизма в изображении взаимоотношений героев и возникающих при этом конфликтов. Проявлением такого схематизма было, например, нарочитое развенчание одного из действующих лиц романа – интеллигента, сомневающегося и растерявшегося в водовороте драматических событий. Это диктовалось классовым, «пролетарским» подходом к оценке героев. И все-таки характеры главных героев и изображение обстоятельств того времени во многом удались писателю. Не случайно выход романа стал событием в литературной жизни 20-х годов.

Общественный резонанс получила и книга Николая Островского «Как закалялась сталь». Уже в самом ее метаморфическом названии отразился дух революционного времени и сложившееся тогда представление о новом типе человека, рожденном революцией. О нем еще в 1918 г. писал В. Кириллов в стихотворении «Железный Мессия»: «Вот он шагает чрез бездны морей, / Стальной, непреклонно стремительный». А в 1931 г. о «юноше стального поколенья» напишет поэт М. Светлов.

Книга Н. Островского во многом автобиографична. Воплощенная в ней судьба главного героя Павла Корчагина ярко отражала время и раскрывала духовный мир героя, посвятившего свою жизнь борьбе «за освобождение человечества». Главный герой книги Н Островского – человек мужественный, сумевший преодолеть личную трагедию.

Но сегодня, перечитывая книгу Н. Островского, замечаешь, что ее герой, готовый отдать жизнь за будущее счастье человечества, в реальномнастоящем резко разделял окружающих его людей насвоих, соратников по борьбе, и чужих. А среди чужих – не только прямые классовые враги, но и люди, всецело погруженные в повседневные бытовые заботы того нелегкого времени. Сталкиваясь с такими людьми (например, в сцене встречи с новой семьей брата Артема), Павел Корчагин проявляет неприязнь к ним, в то время как им необходимо сочувствие и душевность. Не в этом ли делении на своих и чужих, наших и не наших – объяснение неожиданного порой жестокосердия «юношей стального поколенья»?

На протяжении десятилетий главный герой книги Н. Островского привлекал юных читателей своим мужеством, решительность, честностью, глубокой искренней верой в идею, за которую боролся.

Дальнейшую читательскую судьбу книг А. Фадеева и Н. Островского решило время. Но они останутся свидетельством общественных и личных иллюзий и подтверждением искренности художников, принявших новую жизнь. Вот почему нельзя считать, что соцреализм в его первоначальном, часто романтически окрашенном виде был насильно внушен нашей литературе. Именно к романтическому началу в изображении героя обращались писатели, следовавшие принципам соцреализма, тогда, когда хотели высветить в облике героя черты идеального человека будущего. И тем самым сделать его образцом для подражания.

Сложность писательского положения состояла и в том, что давление шло не только «сверху», но и «снизу». Дело в том, что подлинно культурный, самый духовно зрелый слой народа (интеллигенция, духовенство, дворянство, предприниматели-«буржуи» и т. п.) был уничтожен. В культуру входили миллионы людей, которые все воспринимали заново и к сложному языку культуры были не готовы. С середины 20-х годов, а особенно ко времени «великого перелома» и постоянно после него, литературе и всей «советской» культуре был продиктован новый властный «социальный заказ» самыймассы. И это был заказ на упрощение. Искренне или притворно смиряя себя, новый «советский» писатель стал его выполнять.

По сути же это было направленное сверху и поддержанное снизу настоящее обеднение литературной, культурной жизни страны. Становление новой, упрощенно-оптимистической модели литературы не могло не быть поддержано «низами», оказавшимися в сложной действительности и нуждавшимися в духовной поддержке. Миллионам людей, «вброшенным в невероятность» (В. Брюсов), нужно было не только сориентироваться в незнакомом мире, но и выдержать неслыханные, небывалые нервные, психические перегрузки. Та «советская» литература, которая была рождена ставкой на «массовость», имеет здесь свои особые заслуги. Это была, как писали в те годы, литература «исторического оптимизма». Своей уверенностью в светлом будущем, постоянной жизнерадостностью она оказалась поистине спасительной для массы людей, которые иначе не пережили бы потрясения и испытания «пятилеток» и «чисток», «коллективизации» и «раскулачивания», «разоблачения врагов народа», «ударничества» и т.д., и т.п. Массам людей нужен был постоянно действующий словесный «наркотик», система успокоительных, отвлекающих и стимулирующих пропагандистских воздействий. Таким допингом и стала «настоящая советская литература», особенно «массовая песня». Это «конвоирующая» литература сыграла свою важную историческую роль, стала новым «учебником жизни» для миллионов.

Правда, «учебник жизни», как выяснилось, в конце концов оказался «шпаргалкой утопии».

Для теоретиков соцреализма талант, органичность, искренность всегда были сомнительными ценностями. Но всегда превыше всего ставились «партийность», «идейность» писателя, который являлся «выразителем», «представителем» партии и народа. В свое время с огромным энтузиазмом была встречена знаменитая фраза М. Шолохова, спорящего с упреками в том, что писатели пишут «по указке партии», и примирявшая непримиримые требования «искренности» и «партийности»: «Мы пишем, – сказал Шолохов, – по указке своего сердца, а сердце наше принадлежит партии».

Говоря это, Шолохов исходил и из своего опыта. В 1932 г. он публикует первую книгу романа «Поднятая целина». И хотя писатель отразил в нем немало негативных сторон того, что происходило в деревне тех лет, главный пафос романа очевиден: это – утверждение социалистической перестройки деревни. «Поднятая целина», бесспорно, относится к классическим образцам соцреализма.

Долгие годы – полвека! – знаменем соцреализма размахивали приспособленцы и карьеристы. В литературе этого казенного соцреализма, если говорить о ее общих признаках, были доведены до крайнего предела идеологические наставления советской литературе, выполняющей «социальный заказ». Вот они, эти наставления.

Писатель – это «выразитель», «представитель», «учитель».

Книга – это «учебник жизни», наставление и инструмент, оружие в борьбе «за» или в борьбе «против». Но – непременно «в борьбе за это»!

Содержанием книги должны быть лишь события, актуальные с точки зрения общественной борьбы, злободневные факты и идеи. Утверждается приоритет «темы» как внешнего события. «Внутренняя» тема художника неинтересна и вообще недопустима. Частная, личная жизнь – почти исключена.

Настоящие герои – непременно борцы «за» или «против». Смысл существования героя – в переделке жизни и в «воспитании» себя и окружающих по спущенным «сверху» образцам и директивам, меняющимся по обстоятельствам.

Человек – сам по себе не нужен, это – «буржуазная абстракция», нет человека «вообще»; нужен прежде всего – классовый человек, «друг» или «враг»; в зависимости от этого к нему и относятся.

Стимул к созданию произведения – «социальный заказ», выраженный в прямых указаниях и постановлениях «руководства».

Общественная оценка произведения определяетсяпартийностью, то есть соответствием духа, идеи книги определенно и точно понятым и выраженным интересам руководящей партийной верхушки, «начальства».

И так далее.

Показательно, что подлинные достижения советской литературы как бы выламывались из предписанных ей схем, хотя и испытывали воздействие.

Как видим, узел завязан здесь сложный. Вот почему соцреализм (как и большую «советскую» литературу) нельзя взять и отменить, а нужно извлечь уроки из этой трагически-бессильной попытки делать и жизнь, и литературу «по заказу».

Литература.

1. Русская литература 20 века. Большой учебный справочник для школьников и поступающих в ВУЗы под ред. Э.Л. Безносова, М., Дрофа, 2000 г.

2. Энциклопедия для детей АВАНТА +. Русская литература ХХ в., М., 1999.

Контрольные вопросы

1. В чем состоят особенности социалистического реализма как основного художественного метода изображения действительности?

2. В каких произведениях советской литературы 20-30-х годов наиболее выпукло отразились черты соцреализма?

3. Каковы ведущие черты литературы соцреализма?

Лекция 4.

Литература русского Зарубежья.

План лекции:

1. Три «волны» литературной эмиграции.

2. Литература «первой волны».

3. И.С.Шмелев и А.М.Ремизов.

4. Значение литературы русского Зарубежья.

В годы революции и гражданской войны из России ушло в изгнание, рассеявшись по всему миру, около трех миллионов человек, в том числе множество людей образованных. Во многих случаях это была русская культурная элита: крупные писатели, художники, музыканты, артисты, известные ученые, философы, видные инженеры, экономисты, кооператоры.

Особенно памятной как знак культурной беды была высылка «инакомыслящих» в 1922 гг. Во внесудебном порядке, «по постановлению государственного политического управления, – как было сказано в опубликованной в «Правде» статье и красноречивым названием «Первое предупреждение», – наиболее активные контрреволюционные элементы из среды профессуры, врачей, агрономов, литераторов высылаются частью в северные губернии России, частью за границу…» Среди высланных за границу были философы Н.А. Бердяев, И.А. Ильин, литераторы Ю.А. Айхенвальд, М.А. Осоргин и многие другие. В списках на высылку были В. Ходасевич и Е. Замятин.. Как писал впоследствии Н.А. Бердяев, он «был выслан из своей родины не по политическим, а по идеологическим причинам». «Я не хотел эмигрировать, – признавался Бердяев, – у меня было отталкивание от эмиграции…».

В сущности, это была крупнейшая «утечка мозгов» в нашей истории. Она нанесла сильнейший удар национальной культуре.

Не ужился с новой властью даже и М. Горький (хотя его эмиграция была замаскирована словами о выезде на лечение).

География рассеяния русских эмигрантов-литераторов оказалась необычайно широкой. Главные «гнезда» эмиграции были до Второй мировой войны в центральной Европе (Берлин, Прага, Белград, София, а более всего –Париж), в Прибалтике (Рига и Таллинн), на Востоке (Харбин и Шанхай). Крупнейшим центром русской литературы многие годы была Франция, где к началу 30-х годов находилось около полумиллиона русских. В годы Второй мировой войны русские литераторы эмигрировали в Англию и особенно в Соединенные Штаты Америки.

Русская эмиграция шла тремя волнами.

Первая из них – самая внушительная и принципиально значимая для облика русской литературы в изгнании – относится к 1917–1923 гг. Вне России оказались А. Аверченко, М. Алданов, Л. Андреев, К. Бальмонт, Андрей Белый, И. Бунин, М. Горький, Б. Зайцев, Георгий Иванов, А. Куприн, Д. Мережковский, В. Набоков, М. Осоргин, А. Ремизов, И. Северянин, А.Н. Толстой, Н. Тэффи, В. Ходасевич, М. Цветаева, Саша Черный, И. Шмелев и многие, многие другие.

Вторая эмиграция, тоже в значительной мере вынужденная, относится ко времени Великой Отечественной войны, когда с оккупированных территорий СССР были вывезены или выехали добровольно, сначала в Германию, а затем рассеялись по всему миру так называемые «дипийцы» («перемещенные лица»). Среди литераторов «второй волны» наиболее известен поэт И. Елагин.

«Третья волна» эмиграции, приходящаяся на 60-80-е годы, имеет свою, специфическую предысторию. Время «оттепели» разбудило ожидания, во многом наивные и замешенные на «чистом» революционном энтузиазме. Ожидали либеризации общественной жизни, торжества свободы слова, осуществления прав человека. Однако шаг за шагом жизнь все более и более разочаровывала в этих ожиданиях: кампания против Пастернака, погромы художественных выставок, арест «органами» рукописей В. Гроссмана, травля «Нового мира», процессы над И. Бродским, А. Синявским и Ю. Даниэлем, а особенно – жестокие преследования А. Солженицына и т. д. Многие литераторы в те годы активно включились в «правозащитное» движение, стали «диссидентами» (инакомыслящими).

Вскоре началась и прямая эмиграция. За границу уехали В. Аксенов, И. Бродский, Г. Владимиров, В. Войнович, А. Галич, Н. Коржавин, В. Максимов, В. Некрасов; принудительному «выдворению» был подвергнут А. Солженицын.

Но вернемся в разговору и «первой волне» русской эмиграции, как мы уже говорили, самой внушительной и дающей достаточно полной представление о литературе русского Зарубежья. Была ли первая русская литературная эмиграция цельной, монолитной? Нет, не была. Вернулись на родину А.Н. Толстой, Андрей Белый, Марина Цветаева… В начала 20-х годов было до какой-то степени возможно общение советских писателей с писателями-эмигрантами.

Но уже с середины 20-х годов общение это начинает затухать, а к началу 30-х практически прекращается. Едва ли не последний, кто легально оказался за границей в конце1931 г., и то – с советским паспортом, был Е. Замятин.

Литературная эмиграция не была «единым потоком». Различными были творческие школы оказавшихся за рубежом писателей, разнообразными и не стесненными внутренне представали их связи с жизнью России и мировой жизнью. Разными были и их политические убеждения: тут были правые эсеры, кадеты, монархисты… Все это окрашивало жизнь эмиграции в достаточно контрастные тона.

Символистские традиции продолжали Д. Мережковский, К. Бальмонт и др.; свою акмеистскую родословную помнил Г. Иванов; эгофутурист И. Северянин стоял п одаль; вне групп также были В. Ходасевич, М. Цветаева. В центре литературной жизни 20-30-з годов находились писатели-реалисты И. Бунин, Б. Зайцев, И. Шмелев, М. Алданов; неповторимо оригинален был чародей слова А. Ремизов; школу сатирического журнала «Сатирикон» не забыли А. Аверченко, Н. Тэффи, Саша Черный…

Создаются русские издательства, журналы, газеты, литературные общества и центры.

В зарубежной библиографии зарегистрировано лишь за время с 1918 по 1931 г. 1005 русских периодических изданий; с 1918 по 1968 г. в эмиграции издано 1080 романов, более тысячи сборников стихов русских поэтов и т. д.

В чем же своеобразие литературы русского Зарубежья? Давно ли было ей сказать свое слово о России и мире?

Расставание с Отечеством нелегко давалось русским писателям. С особенной остротой переживали они чувство утраты родины. «Мы стоим на берегу океана, в котором исчез материк», – заметил один из писателей-эмигрантов Георгий Адамович.

Оставленная Россия была для них как цветущий и плодоносящий сад, как вселенная духа, как большой обжитый дом (у Бунина – да и не только у него – это один из ключевых, сквозных образов).

Падение России – их общего дома, его духовное и социальное разграбление – вот чего не приняли литераторы-эмигранты всех направлений и групп. Пережив первые жестокие годы идейной войны с большевиками, время прямого политического противостояния, литература русского Зарубежья стала разрабатывать свою главную темы –восстановление образа России, сохраняющего ее неповторимые приметы, ее духовные ценности.

Не скрывая гнева и сострадания, сквозь слезы любви оглядываются они на уходящую Россию, понимая революцию не столько как необратимое политическое, социальное потрясение, сколько как разлад внутри души человеческой, души народной.

Писатели-эмигранты видели свою миссию в защите выработанных русской жизнью нравственных ценностей от насилия озверевшей и развращенной, обманутой толпы, от разрушительной стихии безбожия и социального хаоса.

Они писали только о России. Говорят, сто если все время смотреть на раны – они не заживают. Такой незаживающей раной была для них память об утраченной родине. Впрочем, не только утраченной, но по-новому открытой, обретенной. Своеобразной «духовной родиной», которую они унесли с собой, была сама русская литература, было русское слово; они сохранили на чужбине его, оно сохранило на чужбине их. Из крупных русских писателей-эмигрантов этой «волны» только Владимир Набоков стал двуязычным писателем.

Бесконечное богатство встающей в памяти неисчерпаемой русской жизни: семейной и личной, интеллигентской и артистической, военной и купеческой, мещанской и крестьянской, деревенской и городской – все это многокрасочной панорамой проходит перед читателем книг Бунина, Шмелева, Зайцева, Ремизова, Алданова, в стихах Г. Иванова, Цветаевой, Северянина, Бальмонта… Вместе с тем мир этой литературы открыт в духовные пространства, она высоко ценит подвижничество, монашество, святость отрешенного от мирской суеты служения высшим целям и смыслам, – таковы книги о святынях русской истории и веры и Шмелева, Ремизова, Зайцева, многие рассказы Бунина, обширные романы Д. Мережковского.

Особого упоминания заслуживают здесь И.С. Шмелев и А.М. Ремизов.

Иван Сергеевич Шмелев (1873-1950) стал широко известен еще до революции, после публикации повести «Человек из ресторана» (1911). Его дореволюционная проза насыщена дивой современностью, показанной через судьбы и характер рядового человека эпохи, меняющегося в своем отношении к жизни.

В годы революции Шмелев пережил глубокое нравственное потрясение, вызванное насилием и жестокостью, творившимися в стране. О трагедии, которую принес красные террор в Крыму, где Шмелев потерял своего сына, писатель рассказал в книге «Солнце мертвых» (1923).

В эмиграции Шмелев переживает высокий творческий подъем и пишет лучшие свои книги – «Лето Господне» (1933) и «богомолье» (1935). В этих книгах писатель вспоминает о своих детских годах в Москве. Эти воспоминания, проникнутые глубоким лиризмом, настолько зримы и живописны, что недаром их сопоставляют с картинами художников Б.М. Кустодиева и М.В. Нестерова.

«…То, что он живописует, – писал о Шмелеве религиозный мыслитель и литературный критик И.А. Ильин, – есть русский человек и русский народ – в его подъеме и в его падении, в его силе и его слабости, в его умилении и в его окаянстве.
Это русский художник пишет о русском естестве».

Алексей Михайлович Ремизов (1877-1957) заявил о себе тоже в дореволюционные годы в произведениях, обращенных к миру народных преданий, фольклорных обрядов. Ремизов, как он сам признавался, испытал сильное влияние Лескова. Главным для Ремизова всегда оставалось самородное, образное русское слово – звучащее, устное и писанное, которое в старых рукописных книгах воспринималось как своего рода магический знак, раскрывающий таинственный мир древности.

Как художник Ремизов глубоко связан с Серебряным веком. Традиционный реалист переплетается в нем с модернистом, причем над тем и другим брали верх оригинальные, ни на кого не похожие личный взгляд и почерк.

С глубокой болью воспринял писатель революционные события 1917-го. В следующем, 1918 г. он пишет «Слово о погибели земли Русской», а вскоре покидает советскую Россию.

В эмиграции, в Париже, жизнь все более начинает восприниматься Ремизовым сквозь идею «двоемирия», в котором сны и их толкования становятся ключом к познанию истиной действительности. К событиям личной судьбы и к истории ХХ века обращается он в романе-хронике «Взвихренная Русь» (1927). В 1954 г. выходит одна из его последних книг, отражающих оригинальный художнический мир писателя, – «Огонь вещей. Сны и предсонья».

Стилевая манера Ремизова оказала влияние на творчество многих русских писателей, среди которых – Е. Замятин, Б. Пильняк, Л. Леонов, М. Зощенко и др.

Писателями-эмигрантами создана литература, страстно спорящая с плоскими, одномерными утопическими мечтаниями и попыткой их осуществления в тоталитарной практике большевистской России. Каждая отдельная человеческая жизнь для писателей-эмигрантов связана с вечными началами человеческого бытия, в сопряжении с которыми решаются все главные личные вопросы, творится таинство индивидуальной жизни.

В эмигрантской литературе, разумеется, было много книг и публикаций, связанных со злобой дня, порою ожесточенно полемизировавших с большевиками, советской властью; немало острых политических страстей выплеснулось на страницы журналов и газет эмиграции. Были политизированные и тенденциозные книги. Горечь непрощающей политической обиды ощутима в «Дневниках» З. Гиппиус, в страстной и желчной книге исхода И. Бунина «Окаянные дни», в скорбном №Солнце мертвых» И. Шмелева. Эта проза останется больной зарубкой в нашей исторической памяти. И все-таки боль проходит. А «Темные аллеи» и «Жизнь Арсеньева» Бунина по-прежнему живы, «Богомолье» и «Лето Господне» Шмелева – останутся, «Европейская ночь» Ходасевича, «Поэма Горы», «Крысолов», «Лестница» Марины Цветаевой, «Портрет без сходства» Г. Иванова войдут в большую русскую поэзию – рядом с тем лучшим, что создано было поэтами советской России Пастернаком, Есениным, Заболоцким, Твардовским.

Литература «первой волны» русской эмиграции оказалась хранителем той духовной силы, которая необходима для будущего блага народа: она – накопленная и пока еще недостаточно востребованная сила нашего культурного Возрождения.

В глубинном смысле эмигрантская литература – не только об «истоках», о том, что прошло, но и о будущем, ибо восполняет собой один из тех, «выбитых» исторической катастрофой, уровне духовных ценностей, без которых не могут существовать ни народ, ни литература». Возрождаясь, наша современная литература почерпнет энергию своего возрождения в подвиге литературы русского Зарубежья, как и в духовном «самостоянье» крупнейших русских писателей ХХ века, оставшихся на родине.

Контрольные вопросы.

1. С чем была связана столь массовая «первая волна» русской эмиграции?

2. Как отнеслись к революционным событиям русские писатели И.С. Шмелев и А.М. Ремизов?

3. С какими историческими событиями была связана «вторая волна» русской эмиграции?

4. Почему в 60-80-е годы писатели покидали нашу страну?

5. В чем состоит значение литературы русского Зарубежья?

Литература.

1. Белкина М.И. Скрещение судеб. М., 1988.

2. Ильин И.А. О тьме и просветлении: Книга художественной критики. Бунин. Ремизов. Шмелев. М., 1991.

3. Михайлов О.Н. Литература русского зарубежья. М., 1995.

4. Ерофеев В. В поисках потерянного рая. М., 1996.

Лекция 5.

Новый взгляд в литературе

на трагические конфликты эпохи.

План лекции:

1. «Лагерная тема» в послевоенной литературе.

2. Жизнь и творчество А.И. Солженицына.

3. «Колымские рассказы» В. Шаламова.

В конце 1962 г. в журнале «Новый мир» (№11) было опубликовано произведение неизвестного прежде автора – «Один день Ивана Денисовича» Александра Исаевича Солженицына. Это была не рядовая публикация, не очередной литературный дебют, а событие в литературной жизни начала 60-х годов. Более того, одно из крупнейших событий в жизни русской литературы ХХ века.

Прошло всего несколько лет, и у Солженицына была отнята возможность печататься в советских изданиях. Но имя писателя уже нельзя было предать забвению. Его произведения, опубликованные в советской печати и запрещенные, но распространявшиеся на родине в «самиздате» и «тамиздате», открыли в отечественной литературе новую, утаенную ранее тему. Это тема «архипелага ГУЛАГ» – трагической судьбы инакомыслящих или просто оговоренных людей, оказавшихся в советских тюрьмах и концлагерях. Она воплощена также в таких произведениях «задержанной» литературы, как «Колымские рассказы» Варлама Шаламова, романе «Факультет ненужных вещей» Юрия Домбровского. В 1988 г. эту тему продолжил поэт Анатолий Жигулин в автобиографической повести «Черные камни».

В сущности, каждый из авторов, обращавшихся к теме «архипелага ГУЛАГ», осмысляет собственный многострадальный опыт жесточайших испытаний в сталинских концлагерях.
Но, старясь и телом, и чувством
И весь разлетаясь как пыль,
Я жду, что зажжется Искусством

Моя нестерпимая быль, – писал Юрий Домбровский в одном из своих «лагерных» стихотворений. А Александр Солженицын чудесным образом исцелившийся от злокачественной опухоли, позднее увидел в этом волю провидения, призвавшего его к осуществлению главного дела жизни – выстраданного рассказа о «нестерпимой были» пережитого им самим и теми людьми, кто разделил с ним его трагическую судьбу.

Читатель «Колымских рассказов» Варлама Шаламова испытывает подлинное потрясение, когда узнает, до какой глубины зла может дойти человек, подвергая мучениям безвинных и обреченных людей. Такое воздействие его рассказов на читателей можно, наверное, объяснить беспощадной правдой изображенного, правдой о том, чего «человек не должен знать, не должен видеть, а если увидел – лучше ему умереть». Поверить в эту правда помогает и эпически спокойное, внешне сдержанное повествование.

По-иному раскрываются эти трагические конфликты в романе Ю. Домбровского «Факультет ненужных вещей». Критики относят этот роман к той разновидности прозы, которая называется интеллектуальной. Автор цитирует в романе мысли многих знаменитых деятелей и писателей прошлого, цитирует, чтобы затем обсудить, поразмышлять над этими входящими в текст романа цитатами. Неоднократно обращается автор романа и к Евангелиям. Трагизм происходящего в стране в годы сталинщины раскрывается в романе в изображении подлинных фактов жизни на фоне размышлений о созданных человечеством культурных и нравственных ценностях.

Проза о ГУЛАГе выделяется не только своей главной темой, но и в известной мере новым эстетическим качеством. Вот как об этом писал Варлам Шаламов:

«Характеры, развитие характеров… Эти принципы давно подвергаются сомнению. <…> Но нужно было пойти войнам, Хиросиме и концлагерям – немецким и советским, чтобы стало ясно, что самая мысль о выдуманных людях раздражает любого читателя. <…> Только правда, ничего, кроме правды. Документ ставится во главу угла в искусству. Но дело не только в документе. Должна быть проза, выстраданная как документ. Эта проза – в своей лаконичности, жестокости тона, отбрасывании всех и всяческих побрякушек – есть возвращение через сто лет к Пушкинскому знамени».

А.И. Солженицын родился в состоятельной семье выходцев из крестьян, владевших землей на Ставрополье. Отец его еще до рождения сына погиб из-за несчастного случая на охоте. Воспитывала будущего писателя мать – хорошо образованная женщина, передавшая сыну память о предках и об их нравственных нормах, выверенных прожитой ими жизнью. Это в немалой степени обусловило его духовное развитие.

С 1924 г. Солженицын жил в Ростове-на-Дону, где окончил физмат Ростовского университета. Одновременно был заочником МИФЛИ (Московский институт философии, литературы, истории). С октября 1941 г. – в армии, солдат, затем курсант артиллерийского училища в Костроме. С конца 1942 г. на фронте, в боях. Награжден несколькими орденами; в звании капитана был арестован в феврале 1945 г. за «крамольные» высказывания о Ленине и Сталине в частной переписке. Прошел через Лубянскую и Бутырскую тюрьмы, лагеря в Экибастузе и Кенгире (Казахстан). К этому времени относится начало его писательской работы.

С весны 1953 г. полностью отбыв срок, живет в ссылке (Кок-Терек). Переносит тяжелую болезнь, лечится в Ташкенте.

В 1956 г. Солженицын был реабилитирован, жил близ Рязани, затем в Рязани, работал учителем в школе.

В 1959 г. он написал рассказ «Один день Ивана Денисовича», который после длительных настойчивых усилий А. Твардовского, по личному указанию руководителя партии и государства Н.С. Хрущева, был наконец опубликован.

О том, как возник замысел рассказа, А.И. Солженицын говорил: «Как это родилось? Просто был такой лагерный день, тяжелая работа, я таскал носилки с напарником и подумал, как нужно описать весь лагерный мир – одним днем. Конечно, можно описать вот свои десять лет лагеря, а там всю историю лагерей, а достаточно все в одном дне собрать, как по осколочкам, достаточно описать только один день одного среднего, ничем не примечательного человека с утра и до вечера. И будет все. Эта родилась у меня мысль в 52-м году. В лагере. Ну, конечно, тогда было безумно об этом думать. А потом прошли годы. Я писал роман, болел, умирал от рака. И вот уже… в 59-м году, однажды я думаю: кажется, я уже мог бы сейчас эту идею применить. Семь лет она лежала так просто. Попробую-ка я написать один день одного зека. Сел – и как полилось! Со страшным напряжением! Потому что в тебе концентрируется сразу много этих дней. И только чтоб чего-нибудь не пропустить».

Рассказ был выдвинут на соискание Ленинской премии, но изменение политического курса советского руководства сделала невозможным ее присуждение. В 1963-1966 гг. Солженицын опубликовал еще несколько рассказов («Матренин двор», «Случай на станции Кречетовка», «Захар Калита» и др.), после чего возможность печататься в советских изданиях у него была отнята.

Повесть «Раковый корпус» (1966) и роман «В круге первом» (1964), первоначально переданные в «Новый мир», были запрещены партийным и литературным руководством и впервые стали известны по «самиздату». В эти годы Солженицын начинает работу над задуманным еще в предвоенные годы многотомным «повествованием в узлах» «Красное колесо» – о событиях войн и революций, переменивших в ХХ веке судьбу России. По воспоминаниям и документам узников советской системы ГУЛАГ написан трехтомный «Архипелаг ГУЛАГ. Опыт художественного исследования», опубликованный вначале за рубежом в 1973–1975 гг., и лишь в 1990 г. на родине. Эта наиболее известная книга Солженицына стала своего рода трагическим национальным эпосом ХХ века. В глазах всего мира она оказалась неоспоримым обвинительным актом, лишившим сталинизм всякого – нравственного, социального, экономического – оправдания. Эта книга стала непосредственным поводом для присуждения А.И. Солженицыну в 1970 году Нобелевской премии «за нравственную силу, почерпнутую в традиции великой русской литературы».

В своей Нобелевской лекции А.И. Солженицын так определил одну из главных задач своего творчества: «На эту кафедру, с которой прочитывается Нобелевская лекция, кафедру, предоставляемую далеко не всякому писателю и только раз в жизни, я поднялся не по трем-четырем примощенным ступенькам, но по сотням или даже тысячам их – неуступным, обрывистым, обмерзлым, из тьмы и холода, где было мне суждено уцелеть, а другие – может быть, с большим даром, сильнее меня –погибли. Из них лишь некоторых встречал я сам на Архипелаге ГУЛАГе, рассыпанном на дробное множество островов, да под жерновом слежки и недоверия не со всяким разговорился, об иных только слышал, о третьих только догадывался. Те, кто канул в ту пропасть уже с литературным именем, хотя бы известны, – но сколько не узнанных, ни разу публично не названных! И почти-почти никому не удалось вернуться. Целая национальная литература осталась там, погребенная не только без гроба, но даже без нижнего белья, голая с биркой на пальце ноги. Ни на миг не прерывалась русская литература! – а со стороны казалась пустынею. Где мог бы расти дружный лет, осталось после всех лесоповалов два-три случайно обойденных дерева.

И мне сегодня, сопровожденному тенями павших, и со склоненной головой пропуская вперед себя на это место других, достойных ранее, мне сегодня – как угадать и выразить, что хотели бы сказать они?»

Литературно-политическое противостояние Солженицына тоталитарному режиму – беспрецедентное событие в истории борьбы за права человека в России. В 1969 г. он был исключен из Союза писателей. После опубликования за границей основных произведений Солженицына он был насильственно выслан из страны в феврале 1974 г. Вначале жил в Цюрихе, затем, с 1976 г. – в США (штат Вермонт, под Кавендишем). После изгнания Солженицын написал книгу о своей литературно-политической борьбе «Бодался теленок с дубом» (1975), продолжал активно выступать как публицист, наблюдавший за событиями в России («Как нам обустроить Россию» и др.), вел большую работу по собиранию документов общественной жизни России в ХХ веке. В 1990 г. Солженицыну возвращено гражданство и послано приглашение вернуться на родину; возвращение это произошло в конце 1994 г.

Историко-литературный смысл фигуры А.И. Солженицына – в том прежде всего, что его произведения, сразу же получившие широкий читательский резонанс, не просто открыли новую тему, а вызвали настоятельную потребность в коренном переосмыслении господствовавшей в то время системы взглядов на реальные ценности в духовной и общественной жизни человека. Солженицын сделал заново актуальным вопрос о достоинстве писателя, о значении не только внутренней, но и политической свободы как важнейшего условия творчества художника.

Появление Солженицына обозначило также конец «оттепели», разрушив веру «шестидесятников»в возможность реального осуществления идей социализма и коммунизма на иных, гуманистических началах. И хотя оценка творчества Солженицына еще в значительной мере дело будущего, феномен солженицынского литературного творчества бесспорен.

Варлам Тихонович Шаламов (1907 – 1982( провел в сталинских лагерях в общей сложности семнадцать лет, большую часть – на Колыме. Условия в колымских лагерях были особенно тяжкими. Высохшие от голода заключенные работали на золотодобывающих приисках даже при 30-40-градусном морозе. Сразу после освобождения в 1954 г. Шаламов начал писать небольшие рассказы и очерки из лагерной жизни, вскоре сложившиеся в цикл «Колымские рассказы». Свои произведения писатель называл «художественным исследованием страшной реальности», «новой прозой, прозой новой жизни, которая в то же время – преображенная действительность, преображенный документ», а себя – «Плутоном, поднявшимся из ада».

«Колымские рассказы» создавались на протяжении 20-ти дет с 1953 по 1973 г. Публиковались первоначально за рубежом: с 1996 в нью-йоркском «Новом журнале»; в 1978 г. в Лондоне вышла книга «Колымские рассказы», именно тогда началась широкая известность Шаламова во всем мире.

В 1985 г. книга была издана в Париже, а на родине писателя как единое произведение печатается с конца 80-х годов.

Если Солженицын уверен, что лагерный опыт может быть положительным, то Шаламов убежден: лагерь – зло и только зло. Он превращает человека или в зверя, или в забитое, презренное существо. Охранники избивают и убивают заключенных, уголовники – политических. Более сильные отнимают или воруют хлеб (пайку) у более слабых (доходяг).

В рассказе «Сухим пайком» один из двух зэков, из-за болезни переведенный на «легкую» работу – валить лиственницы, отрубает себе пальцы на руке – лишь бы не вернули в шахту. Другой по той же причине повесился. У героя рассказа «Перчатка» от голода и недостатка витаминов сходит кожа с рук – как будто он снимает перчатки. Пережитое в лагере обращает Солженицына в Богу. Шаламов же только укрепился в атеизме, считая: если бы Бог существовал, он бы этого не допустил.

Контрольные вопросы

1. В чем состоит новое видение трагических конфликтов эпохи?

2. Что считал А.И. Солженицын одной из главных задач своего творчества?

3. Как простота, обыденность повествования в рассказе А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» подчеркивает бесчеловечность, трагизм происходящего?

4. В чем состоит историко-литературный смысл фигуры А.И. Солженицына?

2. Какие чувства рождают у современного читателя «Колымские рассказы» В. Шаламова, переносящие его за колючую проволоку силой воображения писателя?

Литература.

1. Бердяев Н.А. Судьба человека в современном мире. – Новый мир. – 1990, №2

2. Волков Е. Варлам Шаламов: Поединок слова с абсурдом. – Вопросы литературы. – 1997, №6

3. Решетовская Н. Александр Солженицын и читающая Россия. М., 1990

4. Чалмаев В. Александр Солженицын. Жизнь и творчество. М., 1994.

Лекция 6.

Современная проза.

Литература конца ХХ века: поиски новых путей.

План лекции:

1. Литература в эпоху «перестройки».

2. Роман Ч. Айтматова «Плаха».

3. А. Рыбаков «Дети Арбата».

4. А.Н. Приставкин «Ночевала тучка золотая».

5. Творчества В.С. Маканина.

6. «Женская» проза. Л. Петрушевская и Т. Толстая.

7. Экзистенциальная направленность современной литературы.

8. Литература «для внутреннего потребления» и «массовая литература».

В краткую эпоху «перестройки» (1986-1991гг.) художественные произведения в основном оценивали по их общественной пользе. Популярностью пользовались сочинения, рассказывающие правду о жизни в СССР. Такие, как роман Владимира Дудинцева «Белые одежды» (1987) о разгроме советской генетики в конце 40-х годов. Событием сделался и роман Чингиза Айтматова (родился в 1928 г.) «Плаха» (1986), впервые повествующий о среднеазиатском наркобизнесе и пропагандирующий христианские ценности (в романе есть даже глава о Христе и Пилате) – тогда это казалось смелостью.

Самый большой успех выпал на долю романа Анатолия Наумовича Рыбакова (1911-1998) «Дети Арбата», опубликованного в 1987 г. журналом «Дружба народов». Прототипом главного героя – Саши Панкратова – был сам автор. Панкратов, каким он изображен в начале романа, – правильный комсомолец, почти во всем согласный с «генеральной линией партии», но сомневающийся в необходимости жёсткой партийной дисциплины. Арестованный по фальшивому обвинению, он попадает в тюрьму, а позже в Сибирь, где встречается с семьями раскулаченных крестьян, также отправленных в ссылку. Тогда-то и начинается прозрение Саши.

Анатолий Игнатьевич Приставкин (родился в 1913 г.) печатался еще в 60-е годы. Но широкую известность ему принесла повесть «Ночевала тучка золотая» (1987). Название повести – первая строка известного стихотворения Лермонтова, романтически воспевавшего горы Кавказа. Именно на Северный Кавказ бегут из подмосковного детского дома герои повести – братья-близнецы Сашка и Колька Кузьмины – Кузьмёныши. По дороге и потом, добравшись до цели, Кузьмёныши оказываются свидетелями насильственной высылки чеченцев с их родной земли. В этой жестокой мясорубке гибнет Сашка – от рук чеченцев. Казалось бы, Колька должен их возненавидеть, но повесть кончается тем, что оставшийся в живых Кузьмёныш подружился с мальчиком-чеченцем и связывает себя с ним названым родством. Несчастный русский ребенок и несчастный чеченец называют себя братьями – и это родство не слабее кровного.

Владимир Семенович Маканин (родился в 1937 г.)дебютировал еще в конце 60-х с романом «Прямая линия». Его проза рассчитана на образованного, интеллектуального читателя, который постоянно и напряженно ищет в жизни смысл. Этого писателя никогда не могли уложить в точно определенную «ячейку» литературного процесса. Чаще всего его относили к группе разностильных литераторов 60-70-х гг., за которой закрепилось название «городская проза».

Главная тема почти всех сочинений этого автора – глубинная сущность человека, до которой можно добраться, лишь сняв все будничные повседневные напластования.

Что происходит с этой глубинной сущностью, когда человек сталкивается с жизнью, принимает ее удары, как хранит она себя?

В книгах Владимира Маканина «Предтеча», «Отдушина», «Антилидер», «Утрата», «Стол, покрытый сукном с графином посередине», «Один и одна», «Андеграунд» и др. перед читателем всегда стояли – одна за другой – несколько преград, несколько туманных завис, скрывавших тайну вложенного в роман или повесть смысла. Большая часть его произведений напоминают многослойные интеллектуальные ребусы.

Людмила Стефановна Петрушевская (родилась в 1938 г.) вошла в литературу как драматург. При советской власти большинство ее пьес отвергались государственными театрами и запрещались цензурой. В середине 80-х гг. Петрушевская стала одним из самых известных и популярных современных драматургов. Тяжелые, «чернушные» пьесы о бессмысленности и жестокости жизни воспринимались в тот момент как критика общественного строя.

Широкую известность получила ее повесть «Свой круг» (1988). История жизни компании друзей-интеллектуалов излагается от лица одной из участниц «круга». Человек жесток, здесь, как и во всей ранней прозе Петрушевской, – это аксиома, не требующая доказательств. Героиня повести знает, что она неизлечимо больна и вскоре умрет. Её бывший муж, слывущий в своем, элитарном кругу порядочным человеком, завел другую семью. Но героиня понимает цену этой порядочности и боится, что после ее смерти он не возьмет их сына к себе, а под благовидным предлогом отдаст в детский дом. Ей необходимо отправить мальчика в отцу при жизни. А для этого надо, чтобы общественное мнение «своего круга» сочло, что ребенок не может находиться у матери, и заставило отца взять сына. Поэтому она, позвав гостей, демонстративно бьет ребенка на глазах у всей компании – и, вызвав общее возмущение, достигает цели… В повести «Время ночь» (1992) вновь рассказ ведется от лица главной героини.

Эгоистичная графоманка, превратившая жизнь своей семье в ад, старается оправдаться на страницах дневника, неловка изображая заботу о ближних. Достоверно, без лишнего морализаторства показана самая суть личности.

Татьяна Никитична Толстая (родилась в 1951 г.) автор рассказов, фельетонов, лирических эссе. Первый сборник ее рассказов, опубликованный в 1987 году, сразу привлек внимание читателей и критики. Она была признана одним из самых ярких авторов нового литературного поколения.

Писательница родилась в Ленинграде, окончила филологический факультет ЛГУ.

Читает лекции по истории русской литературы в Принстонском университете США. Пишет с 1983 года. Лауреат конкурса «Лучшая книга года» в номинации «Лучшее прозаическое произведение» – за роман «Кысь». Сюжет романа носит откровенно трагический и гротесковый характер. Интересно переплетение жанра антиутопии и фольклорных традиций. Действие романа происходит в поселении Федор-Кузьмичск (некогда – Москва) спустя 20 лет после ядерной войны, унесшей с собой все преимущества цивилизации. В романе Т. Толстой мы видим изображения последствий, связанных с построением идеального общества. После Взрыва происходит катастрофическое изменение мира, неопределенные существа пытаются построить новый мир. Перед ними разрушенный быт, изломанная история, разодранная культура.

Толстая поражает своих читателей не столько содержанием своих произведений, сколько сложностью и красотой их поэтики. Она автор книг «Ночь», «День», «Двое».

Мир в прозе Т. Толстой предстает как бесконечное множество сказок о мире, фантастических и поэтичных.

Путь, пройденный русской литературой в ХХ веке, опыт ее взлетов и падений позволяет приблизиться в ответу, кое в чем, может, и неожиданному, спорному.

Когда-то Евгений Замятин предостерегал от попыток использования литературы в политических целях. Он говорил, что писателю необходима духовная свобода. В противном случае «у русской литературы останется только одно: ее прошлое». Сегодня этот прогноз можно повторит, но – с некоторыми поправками. Дело в том, что и в прошлом у русской литературы было немало опасностей и обманувших ее иллюзий. Может быть, главная из них – преувеличение «гражданской роди» писателя. Не эта ли иллюзия увлекла русских писателей в тупики служения тоталитарному режиму?

Если всмотреться в глубинные токи литературной жизни, то нельзя не заметить, что ее движение в наши дни все меньше определяется узкоидеологическими и политическими задачами. Возникает литература, уже не претендующая на учительскую роль. Она подчеркнуто скептически, вплоть до презрительного пародирования, до «чернухи» и демонстративно политического «нигилизма», относится к идеологическим моделям.

И в то же время она потрясенно останавливается перед словно бы заново раскрывшейся глубиной и напряженностью экзистенциальных проблем. Человек в ней погружается в неотвратимые вопросы о смысле его личной жизни, о ценностях мира, в котором ему приходится жить, – вопросы, страшно запущенные или решенные в предшествующей литературе не в пользу духовного человека, его «самостоянья».

Это направление в литературе связано, например, с драматургией. А. Вампилова, прозой В. Мозаик, А. Битова, С. Каледина, с книгой «Москва – Петушки» В. Ерофеев, прозой и пьесами Л. Петрушевской и т.д.

Появление это, условно говоря, «экзистенциальной» литературы, разумеется, не перечеркиваетбольшой традиции, которая всегда существовала, хотя и была самовольна «отменена» в свое время победившей официальной советской литературой.

Заслуги большой литературы и в советские времени неоспоримы. Даже в наиболее неблагоприятные для нее годы без особой надежды на появление в свет (а потому и вне конъюнктурной «идеологии») сидел над рукописями Андрей Платонов, писала «Поэму без героя» Анна Ахматова, создавали свои романы Б. Пастернак и В. Гроссман. Совершенно вопреки рекомендованным образцам начиналась «военная» и «деревенская» проза, пришли в эту литературу А. Солженицын, В. Астафьев, Ф. Абрамов, В. Распутин, В. Шаламов, В. Шукшин…

Но следует сказать и то, что одной традицией, даже самой ценной, не исчерпывается живая литература.

Сегодняшняя новая литература углубляется одновременно в «быт», в поток повседневной жизни, в «молекулярный» анализ текущего и, казалось бы, преходящего. И погружается – в глубь души, в смутные пространства сознания современного человека, оказавшегося перед неразрешенностью главных смыслов своего существования. Сегодня в «бытового», обычного человека перемешается в новых судьбах, не похожих на все, что было пережито русским человеком на протяжении последнего столетия, – вот поле, на которое вступила новая литература.

Мы во многом переживаем ситуацию рубежа. Суть ее в том, что литература останется теперь лицом к лицу со своим главным внутренним делом и своим читателем. Этот читатель прошел трагическую школу ХХ столетия. Он не склонен к сказкам, не верит больше утопическим иллюзиям. Он поставлен лицом к лицу с миром и с собой. И перед ним таким, – открыта книга великой русской литературы.

Да, открыта… Но нельзя забывать и о том, что сегодня коренным образом меняются условия нашей жизни. В нее властно вошли телевизор, аудио- и видеокассеты… И все это, конечно же, влияет на нынешний образ жизни. Иным становится отношение к книге.

Может показаться даже, что литература, особенно текущая, умирает за невостребованностью. Еще немного – и читать будет почти некому. В том числе и великую классику всех времени и народов – интерес к чтению пал в последние годы. А те, кто читает книги, – читает их по привычке и зачастую, увы, псевдолитературу. Но это – не вся правда. Есть и другие читатели, кто читает сегодня так, как никогда еще не читал, переживая великое счастье подлинно свободного чтения. Счастливцы, которые, собственно, и рождены для этого занятия – таинственного, равного творчеству.

Сегодня, на рубежеXXI века, естественно задать вопрос: а есть ли будущее у русской литературы?

Вероятно, будут существовать одновременно и параллельно, как это было всегда, две литературы. Одна – «для внутреннего употребления», как иногда, даря свои книги, писал В. Маяковский. Это будет литературавечных вопросов, которые стоят перед каждым человеком.

И – рядом, но не пересекаясь с этой литературой, – будет существовать «массовая литература», беллетристика, привлекающая тем, что она снимает с человека духовные перегрузки, освобождает его от трудного личного выбора, от собственного решения своих вопросов…

Литература по-разному вернется к людям, а люди вернутся к литературе. В поисках смысла жизни та часть людей, которой жить без смысла будет худо, – вдруг когда-нибудь откроет для себя, что есть ответ на их муки самоосмысления. Ответ этот будет дан вечными книгами – от Библии до открытий литературы ХХ века.

«Кто создаст человечеству единую систему отсчета – для злодеяний и благодеяний?... Бессильны тут и пропаганда, и принуждение, и научные доказательства. Но, к счастью, средство такое в мире есть! Это – искусство. Это – литература» (А. Солженицын. Нобелевская лекция).

…Когда сатана искушал в пустыне Христа, постившегося сорок дней, он первым делом, как известно, сказал ему: «Преврати эти камни в хлеб». И Христос ответил: «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих».

Искушению непосредственной пользой нужно противопоставить идею хлеба духовного как главного, по крайней мере, необходимейшего гаранта возрождения. Большая литература во все времени была таким хлебом – спасительным словом. Нужен, однако, хорошо поставленный слух, чтобы внять этому слову среди всех шумов времени.

Контрольные вопросы.

1. Какими путями идет развитие современной прозы?

2. Какие основные темы раскрывают литературные произведения эпохи «перестройки»?

3. Что является главной темой творчества В.С. Маканина?

4. Какие произведения принесли широкую известность Л.С. Петрушевской?

5. В чем своеобразие прозы Т.Н. Толстой?

6. Сформулируйте свое понимание ответа на вопрос: «А есть ли будущее у русской литературы?» Каково оно на ваш взгляд?

Литература.

1. Энциклопедия для детей АВАНТА+. Русская литература ХХ века., м., 1999

2. Кац Э.Э., Карнаух Н.Л. Малый жанр в новейшей русской прозе – М.: Мнемозина, 2006

3. Штейн Б.С. Русская проза на рубеже веков, – М.: Илекса, 2004

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/447664-lekcii-po-literature-dlja-obuchajuschihsja-v-