Дыхание войны 2: Живые голоса из послевоенного детства

СВОЯ ДОЛЯ

Гладков Михаил

. Да и красота какая: целый день на природе. На пастбище можно встретить кого угодно и что угодно: и крупных птиц, и зубастого волка. Развлекайся целый день, только присматривай за скотиной.»

Я колебался. Молоко и чуреки – важно. Но не просто так еда доставалась. Напарник мой, Гришка был за старшего и эксплуатировал по полной. Как куда надо бежать, так давай, Миша, отгони, пригони, заверни. Хорошо был у нас пёс хороший, умный. Он всё время бегал со мной, помогал коров завернуть и направить куда надо. За день так набегаешься, что с ног валишься.

Наверное, всё-таки остался бы работать, если бы не волки. За 2 года работы задавили овцу, козу, а под конец трудовой деятельности – любимчика всех пастухов, маленького козлёночка. Утащил, как говорят, из-под носа. Это и поставило крест на моей профпригодности.

Мать сшила мне из наволочки сумку с тесёмкой – через плечо вешать, для книг и тетрадей. Сестра насобирала ягод бузины – в ту пору из них делали чернила. Отыскали старую деревянную ручку и чернильницу.

Я смотрел на все эти приготовления, и мне казалось, что меня готовят на войну или к женитьбе, а может, для перехода в мир иной.

Войну мы, кое-как, с трудом, но пережили. А это случилось уже в послевоенные годы, во время голодовки 1946-47-го. Началось восстановление разрушенного войной хозяйства. Стар и млад ринулись устраиваться на работу в разные сферы производства. Я с 8-ми лет работал сельским пастухом вместо перешедшего на другую работу Лёшки Бурдюга, которому исполнилось 14 лет, и его приняли на постоянную работу рабочим на эксплуатационную нефтевышку Хадыженского нефтепромысла. Лёшка гордился тем, что он стал уже взрослым и носил спецодежду нефтяника. Мы, мальчишки, не достигшие 14 лет, завидовали ему, что он поднялся на ступеньку выше нас и уже считался взрослым.

Я стал напарником у Дубинина Гришки, которому уже тоже исполнилось 14 лет, но он не смог найти себе замену и ему пришлось продолжать работать пастухом. Гришка был за старшего, а я у него как подпасок. Пастухом он уже не хотел быть, а когда у него появился напарник, он эксплуатировал меня по полной. Как куда надо бежать, так давай, Миша, отгони, пригони, заверни. Хорошо был у нас пёс хороший, умный. Он всё время бегал со мной, помогал мне коров завернуть и направить куда надо. За день так набегаешься, что вечером, чуть стемнеет, уже с ног валишься.

Наступает осень, подходит пора в школу собираться. Я уже оказался в числе переростков. Мне исполнилось 10 лет. Возник вопрос: идти в школу или продолжать работать пастухом. В школу решили идти даже те, кто давно уже должен был её закончить. Поэтому в одном классе сидели ученики разных возрастов.

Особенно большое возрастное разнообразие было в первых классах, хотя многие из-за своего перероста не пошли в школу.

Моя мать тоже колебалась: отдавать меня в школу или продолжать работать сельским пастухом. «Всё равно Гришка не может найти себе замену, так и будете продолжать пасти: он – коров, а ты – коз. Тем более, что коз легче пасти. Да ещё какая-никакая – подкормка будет. Хоть голода такого испытывать не будешь,» - уговаривала меня мать. «Всё-таки, каждый день бутылка молока у тебя будет, да ещё и пару чуреков. Уже прожить можно. Это уже накормлен. Не надо думать матери как прокормить пятого человека – один уже накормлен. Да и красота какая: целый день на природе. На пастбище можно встретить кого угодно и что угодно: и крупных птиц, и зубастого волка. Развлекайся целый день, как хочешь, только присматривай за скотиной. Козы и коровы сдружились – куда коровы, туда и козы. Бывало, так увлечёшься играми, что и не заметишь, как вся худоба исчезла из твоего поля зрения. Схватываешься и бежишь искать, а они перешли пролесок и на соседнюю поляну и пасутся себе преспокойно. Если бы не волки! А то за 2 года работы волки задавили овцу, на след год козу, а под конец трудовой деятельности – любимчика всех пастухов, маленького козлёночка. Утащил, как говорят, из-под носа.

Это и решило вопрос о моей профнепригодности. «Хватит, - сказала мать, - бросай. Как-нибудь проживём. А то волки и тебя сожрут. Будем готовить тебя к школе». На следующий день мать сшила мне из наволочки сумку с тесёмкой – через плечо вешать, для книг и тетрадей. Сестру послала, чтобы она насобирала ягод бузины – в ту пору из них делали чернила.

Деревянная ручка быстро отыскалась, а вот чернильница куда-то запропастилась, и её долго пришлось искать. Я смотрел на все эти приготовления, и мне казалось, что меня готовят для перехода в мир иной, ан войну или к женитьбе. Но сборы были недолги, осталось только ждать начала учебного года.

И вот, когда этот день наступил, наш хутор преобразился. Наряженные весёлые дети сновали туда-сюда по хутору, от одного дома к другому. Войне конец – мирная жизнь начинается. Потом собрались все на хуторской площади, вначале двух улиц. Матери сказали детям напутственные слова и мы отправились в путь, в первый раз после войны, в обновлённую школу. Матери смотрели нам вслед. Пока мы не скрылись в зарослях деревьев дикой груши, ветви которой прикрывали дорогу от светлого неба. Когда мы прошли километра три – четыре, мы вышли на главную трассу Краснодар-Хадыжинск. Отсюда мы увидели ватагу таких же мальчишек и девочек, которые спускались с хутора Архипова. И, когда мы вышли на дорогу, отряд получился внушительный. Мы перекрыли всю трассу. Осталось пройти ещё столько же и мы будем у заветной цели – в центре посёлка Кутаис.

Так я включился в новую жизнь. В другую, совсем не такую, но не менее интересную. Хотя в этой новой жизни были свои интересы, но та жизнь на природе, на вольных просторах, не оставляла меня в покое. Всё думал: а как там Гришка? Теперь ему самому приходится всё время бегать и смотреть за скотом. Коз стали пасти по очереди сами хозяева. А пасут в основном женщины, разве они будут так бегать? А мне каждый день приходится ходить в школу и никто теперь не подкармливает молоком и чуреками. Что мать сможет придумать из еды, тем и обходимся.

И вдруг! Наше правительство начало выдавать продуктовые карточки! Первыми пришли карточки на хлеб. Какая благодать! Зажили мы! Хлеб для нас стал основной едой. Вот, воистину, «хлеб стал голова всему». У нас на 6 человек выдавали целую буханку хлеба. Получать в магазине эту драгоценную буханку и приносить её домой должен был я. И вот, однажды, получив эту буханку я отправился домой. Идти надо было около десяти километров. И так я захотел есть, так заныло в желудке, что ен выдержал – отщипнул кусочек. Так захорошело во рту. Запах, вкус хлеба – всё слилось воедино. Я и не заметил, как рука снова и снова тянулась к буханке. Очнулся только тогда, когда буханка уменьшилась примерно на одну шестую часть… Я расстроился: что же маме скажу? Но потом придумал. Будем считать, что я съел свою долю. А сам похлебаю суп и без хлеба.

Когда я пришёл домой, мать как раз готовила на кухне. Боком-боком, я прокрался мимо неё, а потом вытащил булку и поставил к стенке обгрызенной стороной. Авось, мать не сразу заметит, а потом можно и на мышей свалить. Но она тут же взяла булку, чтобы спрятать в стол, и заметила. «А это что?» - спросила она, показывая на обгрызенное место. Я растерялся, замялся, потом, не придумав ничего, потупив голову, сказал: «Это я съел. Я съел свою долю». «Да вижу. Свою долю, свою долю. А как же ты будешь суп есть без хлеба?» «Ну… да. Без хлеба. Я свой съел уже»…

«Свою долю, свою долю, - ворчала мать, протирая стол, - твоя доля только начинается, так что – набирайся терпения и ума».

Вечером, когда вся семья собралась ужинать, я не спешил садиться за стол. Ходил туда-сюда. Хлеба хотелось. Я наблюдал за реакцией моих братьев и сестёр. Хотелось поскорее узнать, как разрешится вопрос делёжки хлеба. Но никто никаких претензий не высказал. Все сели за стол и начали есть суп. Я тоже нерешительно подошёл к своему месту и первым делом подумал о хлебе. Он у меня как и у всех, был. И даже его размер был, как у всех. И мне показалось, что его не меньше, чем обычно.

Меня удивило: как это матери удалось совершить такое волшебство с хлебом. У всех есть хлеб. У всех. И, как всегда, такая же порция.

Когда все поужинали, мать осталась убирать со стола и наводить порядок, а я ушёл в другую комнату и всё думал: «Как же у матери так гладко получилось?»

Когда на кухне всё стихло, мать перестала тарахтеть посудой, я заглянул на кухню. Мать сидела за столом, отвернувшись к стене. Маленькая, худенькая, она со стороны походила на подростка. Сидевшая в одиночестве, сгорбившись, она ела своё крупяное варево без хлеба. Только тут я вспомнил, что мать сегодня не ужинала с нами.

Я вернулся в комнату, упал на кровать и уткнулся носом в постель. Если бы я мог исправить эту ситуацию, я бы исправил, чего бы мне это ни стоило. Но взять кучек хлеба было неоткуда. Больше я так никогда не делал. Хотя и клятв никаких никому не давал.

К хлебу проще придумать какое-нибудь варево. В крайнем случае: воды закипятил, посолил, вот уже и похлёбка. А если добавить лебеды или крапивы, то это уже суп. Труднее придумать замену хлебу. Мы мололи жёлуди на муку, а потом отваривали и пекли чуреки. Они сильно горчили, но мы всё равно ели. А что делать, если есть хочется? Потом узнали про растение с жёлтыми крупными луковицами. Нароешь, отваришь, потолчёшь и из этого месива печёшь лепёшки. На вкус они никакие, и больше одного чурека не съешь – начинает тошнить.

Воду закипятил, посолил, вот и похлёбка. А где брать соль? Долгое время это была проблема. А потом, где-то в районе Апшеронска открыли старую довоенную скважину. Нефти не было, но пошла солёная вода. Многие потянулись туда варить соль. За время войны мать дважды ходила туда и варила соль. Поэтому солью мы были обеспечены.

ВСЕГДА СО МНОЙ

Шёл 43-ий год. Немцы знали, что наши войска, как правило, рассредоточивались в лесных массивах. Потому, в основном, авианалёты немецкие бомбардировщики делали по лесам. Я наблюдал из своего семейного окопа. Хоть мать и не разрешала выглядывать из него, но я всё-таки умудрялся это делать. Я видел, как при бомбовых ударах в небо поднимались клубы дыма вместе с землёй, взлетали вверх ошмётки какого-то солдатского скарба и даже деревья. Земля вздрагивала, и я опускался вниз, на дно окопа. Но однажды не успел вовремя спрятаться. Осколок бомбы ударил вначале в бревно окопа, потом рикошетом отскочил мне в плечо, а от плеча – в руку, с руки – на ногу. Одним ударом была повреждена вся левая часть тела. Осколок был таким горячим, что не столько разрубил моё тело, сколько обжог. Я взвыл и комочком скатился вниз по ступенькам, вглубь окопа. Меня сразу окружила семья. Кто-то разорвал на себе нижнюю рубашку и наскоро перевязал раны.

Через неделю я вышел на улицу. Весь перевязанный, перебинтованный, как будто вернулся с фронта. Соседи окрестили меня раненым партизаном. Мне это понравилось. Среди пацанов я сразу получил повышенный статус.

К тому времени наши воинские части ушли на подмогу войскам в сторону Сталинграда. В небе было тихо. Лес вокруг совхоза опустел и о недавних боях напоминало множество разбитой и раненой военной техники. Однажды меня потянуло в лес, к тому злополучному окопу. Хотел посмотреть, что же там натворили немецкие самолёты. Последствия бомбёжек были ужасны: кругом – ямы, поваленные деревья, битые орудия и много металлического хлама.

Но что может быть заманчивее и привлекательнее для пацана? Я начал искать подходящие железки для моего детского хозяйства. И вот, заприметил то, что нужно: придавленная другими, лежала какая-то штуковина с колечком на конце. Какая красивая! Белая, блестящая, словно никелированная, а по форме - как толстый фломастер.

Я долго крутил загадочную игрушку в руках. Безумно мучило любопытство: что же там внутри? Пытался открутить или отсоединить – не получалось.

Я начал носить штуковину вместо амулета - пусть все видят, какая у меня есть! Она вызвала нешуточный интерес и зависть у пацанов. Чуть не каждый просил: «Дай посмотреть», а кто посмелее, так «дай поносить». Но я никому не давал. Ещё потеряют!

Но время шло и как-то раз я всё-таки решился попытаться раскрутить её. Взял молоток и отправился во двор. Постучу легонько, чтобы не испортить, она и раскрутится. Нашёл во дворе большую железяку и стукнул…

Раздался взрыв. Молоток взлетел вверх, чуть не задев моё ухо. Я замер, как вкопанный, не понимая, что случилось. Огляделся. По ноге и руке стекали багровые дорожки. Я прижал рану и заметил, что вторая рука тоже кровоточит.

Исчезновение своей игрушки заметил не сразу. Хорошо, что мама на работе, а братья и сестра ушли на огород!

Произошедшее удалось скрыть от мамы – иначе, не поздоровилось бы! Через неделю мои ранки зажили. Но с тех пор, когда я ощупываю повреждённые места, ощущаю в них что-то твёрдое. И так – всю жизнь. Как же мне забыть войну? Она – в моём теле.

СКВЕРНЫЙ СЛУЧАЙ

Это случилось после войны. Мне было лет восемь, когда голод и крайняя нужда заставили нашу семью переехать в совхоз где-то под Белореченском.

Нас поселили в бараке. Из него я почти месяц не выходил: морозы, а зимней одежды не было и в помине. Но вот потеплело, и я впервые вышел погулять.

Недалеко увидел ребят. Предстояло очередное знакомство. А оно всегда начиналось с драк.

Я медленно подходил. Они прекратили игру. «Ты откуда взялся?» - спросил один. «Вакуированый», - ответил другой.

- Тебе чо надо? Проваливай, пока цел. Чего пришёл?

- Играть, конечно.

В таком разговоре мне уже не раз приходилось участвовать. Я стоял и ожидал дальнейших событий. Драться не хотелось, уходить тоже.

Неожиданно один из мальчишек бросил в меня битый кирпич. Я взвыл от боли и обиды. Нога, ниже колена, была глубоко разрублена. Рана начала наполняться красными каплями.

Все кинулись врассыпную. Я держал на прицеле своего обидчика. Мигом догнал его и начал избивать. Остальные подскочили, навалились сверху и колотили меня. Но я не обращал внимания. Обидчик получил своё и с рёвом побежал домой. Послышались крик, шум, ругань женщин.

Я тоже поковылял домой. Больше всего боялся встречи с мамой. Она всегда меня ругала, когда я был прав и когда виноват. Огородами-огородами, пробрался к нашему бараку и влез на чердак. «Пересижу, - надеялся я, - покуда всё успокоится. Может, и мама остынет. Глядишь, всё и пройдёт стороной». Долго я прятался на чердаке, закрывая рану ладонью.

Но надвигался вечер. Нужно было возвращаться домой. С трудом спускался с крыши, боясь сорваться. Руки и ноги дрожали от напряжения. И когда был уже на земле, кто-то схватил меня за шиворот. Это была мама. «Ты зачем, ты зачем, обижаешь мальчишек? – приговаривала она, обхаживая меня хворостиной. И вдруг увидела мою окровавленную ногу. «А это что?» «Они первые», - заговорил я, вымаливая прощение.

- А зачем пошёл к ним? Зачем связываешься? Вот видишь, они тебя ударили. А ты не слыхал, как на меня кричали: «Понаехали сюда всякие бродяги, и начинают избивать ещё. Смотрите, мы на вас быстро управу найдём».

Я сидел на земле. Бессильная злоба душила меня. Это мы-то бродяги? Мы ищем помощи и приюта у своих же людей! Мы не пожелали жить под немцами! Наш отец отдал жизнь в первые дни войны! Это мы-то бродяги?

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/454792-dyhanie-vojny-rasskazy-poslevoennogo-podrostk