Жизнь и начало творческой деятельности Александра Царукаева

Глава 2. Проблема комизма и смеха в творчестве Александра Царукаева

2.1. Поэт и его назначение

Во все времена будет подвергаться сомнениям и спорам, критике и тща­тельному разбору глобальная в масштабах мировой литературы тема - предназна­чение и цель жизни поэта. Что заставляет человека браться за перо, какую ко­рысть преследуют «ремесленники слова»? Ведь из века в век за поэтом идет сла­ва бессребреника, все заслуги которого принято учитывать и награждать добрымсловом только после смерти. Почему жизнь, данная один-единственный раз, тра­тится во имя столь непонятной «награды»?

По этим вопросам можно развернуть обширную дискуссию, причем она бу­дет достойна отдельного научного исследования. Ввиду того, что наша задача -анализ творчества конкретного поэта, мы остановимся на тех высказываниях рядаклассиков различных областей гуманитарной науки, которые близки теме отраже­ния судьбы поэта в творчестве Александра Царукаева.

Александр Царукаев отвечает требованиям вышеприведенных слов, в частности, стихотворениями, в которых большое место занимает тема философского осмыс­ления судьбы художника слова. Этой проблеме посвящены «Мæхи æнахуыр хуызы федтон æз мæ фыны...» («В необычном виде увидел я себя во сне...»), «Поэт», «Зæгьы поэт» («Говорит поэт»), «Поэт - хæдзаргæнæг» («Поэт, строящий дом»), «Балцæй нын Бысал æрхæццæ» («Из странствий возвратился к нам Бисал»), «Мæ литературон хæссинæгтæ - æввонгхортæ» («Мои литературные последователи - мои иждивенцы») и «Бæлаэстæ æмæ поэттæ» («Деревья и поэты»).

По наблюдениям Н.В.Гоголя «...есть в русской поэзии особенные, ориги­нально замечательные черты, которые теперь я заметил более и которых, мне ка­жется, другие не замечали Эти черты очень тонки но, будучи употреб­лены, как источник, как золотые жилы рудниковых глыб, обращенные в цветущую песнь языка и поэзии нынешней доступной, они поразят и зашевелят сильно...»[8; с.57].

Те же самые черты создавал Александр Царукаев, но уже в осетинской литературе. Творческий поиск отражен в стихотворениях о поэзии, то есть о ценности и нрав­ственной пользе поэтического наследия («Экспромт», «Мæхæдæг мæхимæ» («Сам к себе»), «Зын у мæнæн» («Тяжело мне»), «Рудзынджы сонт дзæхст-дзæхст хъуыстон» («Звон оконных стекол слышал»), «Бæрззыты хэæххон дымгæ нæ узы» («Бу­зину травяную горный ветер не качает»), «Бæргæ» («Если бы»), «Сфæлдыстад»(«Творчество»), «Мæ тетрады фыстытимæ ныхас» («Разговор с моими тетрадными записями»). Каждой нотой своей Александр Царукаев предостерегает современников от трагических ошибок, приводя примеры из истории. Он поэтизирует знания и талант, любовь и созидание, отвергая разрушающие силы. Последст­вием того является нещадная клевета критиков на самобытного творца.

В развитии общей культуры нации много обязанностей возлагается на бес­корыстных служителей ее литературы. Современный зарубежный классик Уильям Фолкнер утверждает: «Долг писателя, поэта - помочь человеку выстоять, укрепляячеловеческие сердца, напоминая о мужестве, чести, надежде, гордости, сострада­нии, жалости, самопожертвовании - о том, что составляет извечную славу челове­чества»[33; с.30].

Не менее проникновенными словами раскрывается сущность поэта у совре­менного российского поэта Евгения Евтушенко: «Существует такая мнимо краси­вая фраза: «Никто никому ничего не должен». Все должны всем, но поэт особенно. Стать поэтом - это мужество объявить себя должником.

Поэт в долгу перед теми, кто научил его любить поэзию, ибо они дали ему чувство смысла жизни.

Поэт в долгу перед своими читателями, современниками, ибо они надеются его голосом сказать о времени и о себе.Поэт в долгу перед потомками, ибо его глазами они когда-нибудь увидят нас.

Два литератора представляют поэта помощником и должником собственно­го народа. Но поэт для выполнения подобных требований должен обладать каче­ством, подмеченным талантливейшим лириком осетинской литературы XX века Нигером (Иван Джанаев): «Поэт в пер­вую очередь должен быть бдительным. Не только ушами и глазами, но еще и струнами сердца должен слышать и видеть поэт. Если человек видит ушко иголки, то поэт должен видеть струны сердца муравья. Поэт должен слы­шать, видеть и понимать радость народа, его думы, игру ветра и его желания, ше­пот листьев и родника, раскачивание цветка, отблеск росы, радость солнца, улыб­ку луны, прошлогодние болезни, сегодняшние требования, завтрашние события» [20].Можно предположить, что эти слова были бы аксиомой и для Александра Царукаева.Всей своей жизнью он невольно подтверждал правоту данных, довольно обшир­ных, мыслей. Надо было работать, несмотря ни на что, зная, что благодарность заправдивую жизнь придет не сразу. И поэт старался: «Не искал официальных почестей, не былон в долгу ни перед правителями, ни перед обществом и был свободен, не нужно было ему кому-то прислуживать и писал он, как желали ум и сердце его. Такой свободы могут достичь только единицы из живущих. Это есть идеальное положе­ние человека, богатого знанием и философской мыслью, не подвластного мелким соблазнам жизни» [15; с.121].

Руководствуясь твердыми, целеустремленными принципами, поэт ра­но приблизился к «поэтическому взрослению». Термин, применительно к Александру Царукаеву, употреблен осетинским поэтом и критиком Хаджи-Муратом Дзуццаты. В статье «О поэзии Александра Царукаева» он писал: «Поэтическое взросле­ние - это прежде всего наступает тогда, когда поэт постигает правду своей душии своего времени, когда показывает нам неразрывную связь своей и окружающей его жизни... Поэтическое взросление наступает тогда, когда в стихотворениях по­эта показывается реальная судьба человека со всеми важными событиями, та судьба, которая не приглажена, не идеальна, не вымышлена» [11; с.121].

В период, когда основы отмеченных требований стали выявляться в творче­стве Александра Царукаева, он стихотворными строками обратился к собратьям по перу.Для более детального разбора из этого цикла мы выбрали произведения «Нæ хистæртæ» («Наши старшие»), «Нарон æхсæв Къостайы уæлсынт» («Ночь в Наре возле одра Коста») и «Сонет Джыккайты Шамилы сонетæн» («Сонет о сонете ШамиляДжикаева»).

Н.А. Некрасов с гордостью говорил: «Я лиру посвятил народу своему». Бе­ден и бесславен поэт, который не может согласиться с этими словами. Не поэтвовсе тот, кто дарованной Богом искрой таланта не зажег огонь тревоги в трудный момент, утаив крик души из-за страха или выгоды. Таким людям Александра Царукаев вы­носит беспощадный приговор. Цель таланта - «сеять доброе, разумное, вечное», и он не считает позднее раскаяние причиной для прощения корыстных поступков. Вэтом идейный пафос и авторский гуманизм произведений Александра Царукаева.

Как же сам поэт понимает предназначение «слуг живого слова»? В интервьюкорреспонденту республиканской газеты «Растдзинад» Эдуарду Абаеву Царукаев дает на этот вопрос исчерпывающий и оригинальный ответ: «Сущность поэзии на словах трудно объяснима. Кипишь в себе, горишь в огне и в один момент створка сердца, створка души открывается, и виднеются или свет солнца, или пасмурные картины. Поэзия - это и причитания, и песня. Причитания горянки - тоже чистая поэзия, потому что затрагивает струны сердца. Явления природы, движение жизниотражаются на душе и подчиняют человека себе. Для меня все это - трепетные, волнующие моменты. Создавая стихотворение, испытываю радостные чувства, ко­гда оно уже написано, остываю, затем снова вспыхиваю как порох... И опять - терзания.Настоящая поэзия является силой, очищающей душу»[1; с.121].

Свободолюбивая и ясновидящая поэзия Александра Царукаева со своими скрытыми силами и невероятными возможностями находит свое отражение и в произведе­нии «Мæ тетрады фыстытимæ ныхас». 58-летний Александр Царукаев подводит некоторыеитоги творческого пути. Беседа поэта с собственными стихотворениями не явля­ется для литературы новой темой. Но Александр Царукаев в очередной раз показал, что«каждое поэтическое произведение есть плод могучей мысли, овладевшей по­этом. Если б мы допустили, что эта мысль есть только результат деятельности егорассудка, мы убили бы этим не только искусство, но и самую возможность искус­ства. В самом деле, что мудреного было бы сделаться поэтом. Если б для этого стоило только придумать какую-нибудь мысль, да и втискать ее в придуман­ную же форму? Нет, не так это делается поэтами по натуре и призванию!» [3; с.97].

К тому же, если на таком поэте лежит ответственность перед национальнойлитературой малых народов, где ошибки видны еще четче и яснее. Да и исправить их сложнее - творческое поколение следит за своим учителем с особым интере­сом, сразу же вводя его взгляды в русло своих надежд и стремлений.

Творец исповедуется перед своей поэтической тетрадью. Опять одиночест­во, тяжкие думы, немстительная злоба на клеветников, пытающихся прорваться кструнам его сердца сквозь щит таланта. Далее - мрачное пророчество: «Скоро мы расстанемся друг с другом! Я буду забытым под землей, а вы останетесь на земле!».

Но тут же прорывается неиссякаемый оптимизм поэта: «усталое сердце ос­тавит он в стихах своих» и будет с их помощью смотреть на мир, «а если стихи сгорят, из их пепла фениксом восстанет его душа».

«Как птица Феникс, восстанет из пепла моя душа!» - который раз звучат классические строки, и какой по счету поэт повторяет их... Но Александра Царукаев, как опытный ювелир, находит качественно новую огранку, и «словесный алмаз» свер­кает новыми, доселе незамечаемыми, оттенками. К тому же это - очередное об­ращение к родникам народного творчества, всегда ведущего к спасению челове­ка, земли, воды, воздуха, всей живой жизни. Тем самым Царукаев вносит свой Вклад в становление высоких традиций современного поэтического искусства.Ведь «культура в историческом развитии доходит до национальных высот, когдаподнимает до мирового уровня самосознание своего народа, думы о будущем привносит в его сердце; Когда доносит до его сознания идею о том, что он явля­ется единым историческим, общественным и культурным организмом. И еще: когда струнами сердца связывает себя с высокой мировой культурой» [15; с.327].Такие высокие требования исполнимы только истинными мастерами худо­жественного слова. Грех жаловаться на отсутствие таковых: у Александра Царукаева были мощные предшественники, набиравшая силу когорта последователей. Поэзия жила по своим законам, разрушить их не могли даже репрессии. Александр Царукаев во многих своих произведениях обращается к поэтам, в которых видел личностей,пользовавшихся своим талантом для достижения правды и справедливости.

С глубоким уважением отзывается творец о своих предшественниках на ни­ве осетинской поэзии. Стихотворение «Нæ хистæртæ» является мемориалом дляоснователей современной осетинской литературы, в одночасье объявленных «врагами народа». Трагичный и парадоксальный случай - творческие деятели, взра­щенные в сердце народа и питавшие свой талант его радостями и горестями, предъявлены... вампирами всего того прекрасного, что они сами же и создавали.

Автор констатирует, что необласканными ушли от нас Арсен Коцоев, Дабе Мамсуров, Кудзаг Дзесов, Нигер, Александр Кубалов, Коста Фарнион, Илас Арнигон, Цоцко Амбалов и другие деятели. Но от их имени посылается наказ младше­му поколению: «По проторенным ими путям идите до конца!». Безусловно, все этидеятели отдали свои жизни за то, чтобы жизнь их младших была намного длиннее, лучше и счастливее. И теперь их имена знает каждый образованный человек, жи­вущий в Осетии.

В главе о патриотической лирике упомянуто одно интересное свойство пси­хологии осетин. Состоит оно в том, что очень уважаемых людей, и не только творческой профессии, в Осетии принято называть по именам. Это вовсе не фамильярность. Честь «увековечивания» своего имени еще надо заслужить. Не принято восетинском языке обращение по имени - отчеству. Но за любой хороший или плохой проступок обязательно спрашивают: «А чей ты сын, чья дочь?» Это налага­ет ответственность на человека перед собой, родителями и всей фамилией.

Достойной жизнью и бесстрашием перед лицом смерти заслужили «право на имя» Арсен Коцоев, Дабе Мамсуров, Кудзаг Дзесов, Илас Арнигон, Цоцко Ам­балов... Но прежде всего эти слова относятся к Коста Хетагурову. Поэту - классику, человеку большой души, титану осетинской литературы.

Стихотворения Коста написаны настолько доступным языком, что их пони­мал и принимал к сердцу весь народ. Хотя исследователям творчества классикаскучать не приходится - философский смысл его произведений еще нужно пости­гать. Свидетельством этому служат многочисленные научные разработки, в том числе полное академическое собрание сочинений Коста Хетагурова, изданное в 2001 году.

Самобытный поэт Александр Царукаев опять находит свой, оригинальный прием для показа значимости и величия образа Коста (Стихотворение «Нарон æхсæв Къостайы уæлсынт»).

Глубокой ночью в Наре, родном селении Коста, младенец в колыбели про­сыпается от тихого плача матери. Горюет и отец. Это причитания от лица всех се­мей, защитником и заступником которых являлся Коста. Семья, показанная А. Царукаевым, не состоит с ним в родственных отношениях, но горе ее безмерно. Ко­нечно же, плач по светочу дополняет природа, которая у автора всегда полна со­чувствия к честным и страдающим людям.

Таким образом, в простой сюжет маленького стихотворения вмещается це­лая философия жизни. Здесь не говорится о Коста, не воспевается его творческоенаследие. Но читателю понятно, что Родина потеряла Сына. И потеря эта невос­полнима, а горечь утраты - вечна...

Коста не ждал, как В.Ф. Одоевский, что «провидение вложит в него мысль». Он не думал, как Шиллер, «о высшем небесном» своем происхождении и не под­черкивал, как Гете, независимость результатов вдохновения от сознательной и во­левой установки. Коста, наоборот, всячески старался подчеркнуть сознательность творческого вдохновения, его подчинение разуму. Этому учил своих последовате­лей и Александр Царукаев. Он умел приободрить, дать надежду, похвалить так, чтобы было понятно: это вовсе не тактичность и вежливость, а признание творче­ского таланта и призыв к его развитию.

В «Сонете о сонете Шамиля Джикаева» автор обращается к поэту с практи­чески сформированными взглядами и стремлениями.Александр Царукаев использует в своем «сонете сонету» сравнения, делающие его ученику вполне заслуженную честь. В то же время учитель раскрывает сущность слога последователя, творчество которого достойно вынесения к алтарю добра, правды и справедливости. Автор также отра­зил высокую, священную миссию поэзии Ш. Джикаева в осетинском обществе.Стихотворения его последователя были для народа источником поученья и света. Ведь питались они фольклором, с помощью которого золотые стихотворные рос­сыпи пополняли сокровища всей осетинской поэзии. Иными словами, продолжалитрадиции, во многом заложенные самим Александром Царукаевым.

Рассуждая о поэте и поэзии, нельзя не затронуть тему раскрытия образа другого «соучастника» таинства рождения стихотворных строк. Собственно, радинего и проходит поэт через творческие муки, от него ждет одобрения или критику,зачастую являющиеся мерилом всего смысла его жизни. Имя этому непременномусоучастнику»− читатель. Н. Некрасов называл его - читатель друг. Всегда взы­скательный и критично настроенный, внимательный и добросердечный...

Александр Царукаев о таком читателе пишет стихотворение «Мæ чиныгкæсæг». Хотяосвящается оно конкретному человеку − Казбеку Гутиеву, контуры вышеназванно­го читателя проступают очень ясно и четко. Поэт чувствует постоянную ответст­венность и вину перед читателем. К тому же стремится к установлению с ним необходимой связи, чтобы созданное им было услышано, прочтено и верно понято; Лия поэта нет более горькой доли, чем участь «вопиющего в пустыне».

ПесниАлександра Царукаева посвящаются вдумчивому, неторопливому читателю, понимающему его переживания и размышления. Такого внимательного, сочувствующего, сопереживающего читателя еще в прежние века нарекли творцом поэта.

А вину автор чувствует за то, что плоды его пера часто ввергают читателя бессонницу своими беспокойными и тревожными думами. Поэтому поэт безмернодорожит своим читателем и гордится им.

Но возгласы о невозможности спасения от постоянного «надзора» читателя-оптика в полной мере относится только к творческому наследию. Сам поэт, к сожалению, не бессмертен...

Что же будет со стихотворениями после физической смерти их творца? Канут в Лету или получат дополнительную энергию от людской благодарности, «по­лагавшемся» недостаточно ценимому при жизни автору?! И вообще, какого мнения будет народ о своем певце после его ухода в вечность?

Вопросы традиционны для всей мировой литературы. Каждый творческий деятель так или иначе ищет на них ответа, а особо талантливые дажепредугады­вают свою гибель или почести, которые последуют за окончанием их земного пути.

Коста Хетагуров вложил в пророчество патриотические мотивы:

Я смерти не боюсь, − холодный мрак могилы Давно меня манит безвестностью своей,

Но жизнью дорожу, пока хоть капля силы Отыщется во мне для родины моей...

По убеждению Александра Царукаева, признание зависит от всех факторов − патриотизма, готовности борьбы за идеалы, близости к народу, но никогда− от возраста. Это понятие применительно к поэту не существует. Мысль подтвержда­ется коротким стихотворением «Поэты эпитафи» («Эпитафия поэту»):

Мах ницы æфтауæм йæ намыс, йæ цытыл...Лæппынцъиу... Æххæстæй нæма сси цæргæс. «Æрыгонæй ацух» - ныффыстой йæ цыртыл, Ныффыстой: «Фæндаггон, йæ фарн ын фæхæсс!..»

Зæрондæй йыл рухс хур куы аныгуылдаид,

Куы 'руагьтаид зæхмæ сæнтурсæй йæ сæр –

«Æрыгонæй ацух» -ныффыстæуыдаид

Йæ зæппадзы дуарыл поэтæн уæддæр!..

Эти слова характеризуют и воззрения самого автора, избравшего главным девизом всей жизни гуманность и высокую гражданственность. Впрочем, трагическую тематику творческая личность и так освещает применительно к себе. Когда,говоря устами персонажа романа Э. Хемингуэя «Прощай, оружие!», «люди столько мужества приносят в этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их убивает. Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе. Но тех, кто не может сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых, и самых неж­ных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки». Размышления порази­тельно схожи с выводом, сделанным Коста Хетагуровым в письме к Юлиане Цаликовой ровно за 30 лет до написания упомянутого романа: «Одна какая-нибудь ми­молетная встреча, взгляд, слово вырастает незаметно в такую колоссальную силу,что все, что противодействует ее притяжению, должно или рушиться, или претер­певать страшно мучительные колебания. В этом вся трагедия жизни. Слабые и не­устойчивые величины без малейшего сопротивления отдаются деспотизму этой силы, и она в них олицетворяет все, что только есть мерзейшего в жизни. Более сильные величины, не сразу, а лишь после долгой борьбы поддавшиеся роковому притяжению этой силы и вместе с тем не теряющие своей центробежной силы, энергии, - олицетворяют героев, - благородных и доблестных в меньшей или большей степени, - всех жизненных драм и трагедий...» [35; с.202].

Среди тех, в отношении кого рок особенно спешит, в первую очередь нахо­дится поэт большого таланта. Не дать сказать самое главное - такое наказание избирает ему судьба. Но и творец не так прост: в определенный момент он начи­нает понимать цену своего слова и взвинчивает темп работы, чтобы выиграть у рока не время, но пространство. Эта безумно изматывающая борьба также есть причина, по которой, невзирая на возраст поэта, вечера его памяти начинаются словами «безвременно ушедший».

Способом показа противостояния собственной судьбе мог бы стать фильм, изображающий насыщенную жизнь поэта, со звучащим из-за кадра его же голосом, объясняющим, по-своему истолковывающим события, происходящие на полотне - речь-то идет о его жизни, книгах, творческих находках и явных неудачах, как бы прояснились очень многие важные события его жизни, за которые он, завуалируя их в своих произведениях, отчитался уже перед самим собой и своим временем. Примерно по такому принципу написана другая вещь жанра эпитафии – «Поэты цыртыл эпитафийы бæсты» («На памятнике поэту вместо эпитафии»). По­вествование идет уже от лица поэта, ушедшего под мраморные плиты. Затем по­является читатель, в которого, благодаря поэтическому наследию, «вселяется»павший стихотворец. Теперь поэт будет направлять любителя кладезя своей мудрости «по чистому пути», к «золотому дворцу правды и доверия». Путь он знает, так как ход его мыслей во многом созвучен высказыванию Э. Хемингуэя: «Книги - нужно писать о людях, которых любишь или ненавидишь, а не о тех, которых только изучаешь. И если писать правдиво, все социально - экономические выводы бу­дут напрашиваться сами собой». В данном конкретном случае поэт делает вывод,касающийся его собственной сущности и предназначения:«Без чьей-то помощи совсем забудется мое имя, благодаря чьим-то чувствам могу вечно жить!».

Поэт знает, что без помощи читателей, без их непосредственного участия дискуссий произведения не смогут распространять свою благотворную «власть на юные умы. А чем шире «господство» стиха, тем яснее и звонче звучит имя автора. Здесь не сокрыты популизм и тщеславие. Просто поэт - правдолюб должен увериться в действенности своих способов достижения минимального результат - его служба родному народу должна стать хотя бы небольшим толчком, ступень кой в определенный период их развития. Подтверждения сего факта поэт терпеливо ждет сначала всю жизнь, а потом и обозревая мир глазами портрета на надгробной плите.

А что, собственно, могут видеть «каменные глаза»? Ответ находится в стихотворении «Дурнывы цæстытæ» («Глаза рисунка на камне»).

На первый взгляд, автор безжалостен. Его мрачный прогноз - «Плиты рас крошатся и могила сравняется с землей». Как ни хочется оказываться во власти забвения, это неизбежно. Но даже трагическая тема не может ослабить жизненный пафос поэзии Александра Царукаева, если речь идет о его коллегах: «Ваши души вселятся в ваши произведения», - утверждает он.

Как видим, жизнь после смерти для поэта - реальная вещь. Земная жизнь продолжается в его творениях, а загробная проходит в раю. Во всяком случае, об этом говорит поэт и прозаик Федор Сологуб:

Когда меня у входа в Парадиз

Суровый Петр, гремя ключами, спросит:

Что сделал ты? - меня он вниз

Железным посохом не сбросит.

Скажу: слагал романы и стихи, И утешал, но и вводил в соблазны,

И вообще, мои грехи, Апостол Петр, многообразны.

Но я - поэт. И улыбнется он,

И разорвет грехов рукописанье.

И смело в рай войду, прощен,

Внимать святое ликованье.

Александр Царукаев диалог своего лирического героя со Всевышним по­строил несколько иначе, хотя и по той же сюжетной канве. Стихотворение «/Ермæст дæ мæлæтæн йæ фæстæ» начинается с вопрошения- жалобы поэта к Все­вышнему. Он не понимает, в чем его вина, почему ему отмерен такой короткий жизненный путь на земле. Ответ Мудреца еще раз подтверждает истины, пропо­ведуемые Царукаевым по вопросу о предназначении поэта: «Дæ балц - дывæлдах æмæ дард, - Æрмæст дæ мæлæтæн йæ фæстæ æцæгæй райдайдзæн дæ цард» («Твой путь - далек, и только после смерти начнется твоя истинная жизнь»).

Тяжела, зачастую неблагодарна и неподъемна ноша поэта. Но он вбирает в себя трудности, горе и лишения своего народа, и в этом его благородная миссия. Поэт идет на самые опасные эксперименты ради поиска самого лучшего сокро­вища - правды.А правдивую историю всегда делают те поэты, о которых писал француз­ский поэт Раймон Кено:

Возьмите слово за основу И на огонь поставьте слово, Возьмите мудрости щепоть, Наивности большой ломоть, Немного звезд, немножко перца, Кусок трепещущего сердца И на конфорке мастерства Прокипятите раз, и два, И много - много раз все это. Теперь пишите. Но сперва Родитесь все - таки поэтом.

Эти шутливые, но в то же время серьезные строки символизируют светлое начало истинной поэзии. Именно ее достигал всю жизнь Александр Царукаев, пользуясь в том числе методами и способами, отвечающими требованиям извест­ных творческих личностей, высказывания которых приводились в начале данной главы.

2.2. Тема искусства в сатирической интерпретации творчества

Александра Царукаева

Отражение судьбы труженика искусства − создателя высокохудожественных картин и скульптур для мировой поэзии давно стало традиционной и охотно ос­вещаемой темой. Это легко объяснимо: поэт − художник слова тянется душой к собрату, пишущему на холсте или создающему из камня те образы, которые вол­нуют его самого. К тому же «в произведениях живописи, где все дается лишь од­новременно в сосуществовании, можно изобразить только один момент действия, и надо поэтому выбирать момент наиболее значимый, из которого становились бы понятными и предыдущие, и последующие моменты.

Точно так же поэзия, где все дается лишь в последовательном развитии, мо­жет уловить только одно какое-либо свойство тела и потому должна выбирать свойства, вызывающие такое чувственное представление о теле, какое ей в дан­ном случае нужно» [19; с.189].

Поэтому самой судьбой предопределено даже, казалось бы, невольное сопри­косновение этих двух творческих профессий. К тому же поэты и писатели зачас­тую оставляют после себя «стихотворения для глаза», то есть карандашные на­броски на полях рукописей, эскизы, контуры сердцу близких лиц и пейзажей. Хо­тя большей частью они несовершенны, примитивны, тем не менее, говоря слова­ми Л. Керцелли о подобных опытах А.С. Пушкина, он, «всегда двуединый в жанре периферийного все-таки для него изобразительного творчества, сумел явить миру нечто теоретически как бы невозможное вовсе - он сумел запечатлеть (подсозна­тельно, впрочем, потому что иначе это вряд ли все же было осуществимо) в материально-конкретных графических образах самое тайное тайных худож­ника − запечатлеть, зафиксировать самый процесс, механизм художественного мышления».

Вероятно, такой смысл имело и стремление поэтов разных стран к постиже­нию истинного смысла и колорита великих полотен, обессмертивших имена ху­дожников и обогащению собственного творчества этим, эстетически бесценным наследством. В этом плане Александр Царукаев - сподвижник ведущих поэтов своего времени, а его талант портретиста, не получивший должного развития, вполне подходит под определение двуединости Л. Керцелли. Живописное дарова­ние осетинского поэта не пропало, получив развитие в его поэзии. Вспоминая характеристику, данную Г.Р. Державину, можно сказать, что «он заменил систему красивого набора слов» системой живописной образности и, перенеся в поэзию приемы живописи, обрел тот «путь непроторенный и новый», которому дивились современники». Логическим продолжением высказывания стали слова А.А. Блока: литераторы обыкновенно чванятся перед живописью и не пишут картин. Ска­жут, что живописи надо учиться: но, во-первых, иногда лучше нарисовать не­сколько детских каракуль, чем написать очень объемистый труд; а во-вторых, чув­ствовал же какую-то освободительность рисунка, например, Пушкин, когда рисо­вал не однажды какой-то пленительный женский профиль. А ведь он не учился рисовать. Осетинский поэт, являющийся автором портретов многих современ­ников, следуя примеру великих творцов, освобождался с помощью рисунков от догм и изучал характеры будущих лирических героев, улавливая черты, де­лающие образы выразительнее и точнее.

В письме известного писателя A.M. Ремизова Н. Кодрянской от 15 января 1957 года сказано: «Искусство создает реальность. Мы видим мир глазами живо­писи, скульптуры. А слово, за словом гармония музыкальных произведений.

Реальность меряется искусством. Чем больше зорких глаз, тем шире и разно­образнее реальность. Мы смотрим на мир глазами Леонардо да Винчи, Рафаэля, Гойи, Матисса, Пикассо. Так и в мысли - слово. Мы думаем мыслями Платона, Аристотеля, Канта, Заратустры, Ницше, строя фразы» [17; с.189].

Так чьими же глазами смотрели на мир современные осетинские поэты в по­следние три десятилетия и что изображал А.Царукаев, одним из первых обра­тившийся в этот период к теме искусства? Здесь мы вспоминаем стихотворения об Овидии и Тассо, Данте и Шекспире, Байроне и Уитмене, Микеланджело и Ра­фаэле, Ван Гоге, Гогене, Пикассо и многих других титанах прошедших эпох.

Интеллектуальная поэзия Александра Царукаева охватила имена и деяния многих твор­цов. Конечно же, при создании произведений данной тематики поэт опирался на определенные традиции, но опять смог внести в раскрытие образов свежие, нова­торские веяния. В принципе, любое значимое произведение (как в поэзии, так и в живописи) возникает на трудноуловимом стыке классики и современности. Истин­но велик тот, кто силой своего таланта смог найти этот необычный перекресток, обогнав свое время. Более ста лет назад творения французского скульптора Огюста Родена никому не казались классическими, а в начале XX века полотна рус­ского мастера М. Врубеля считались плодом больного воображения... Множество таких примеров можно найти и в литературе, где, как мы уже отмечали, благодар­ность зачастую приходит только после смерти.

Неутомимо искал сей перекресток и Александр Царукаев. Историзм, присущий его мировоззрению, позволял ему чувствовать глубокие внутренние связи поколе­ний и личную сопричастность к ним. Явления мирового искусства становятся толч­ком к размышлению о смысле жизни, искусства, поэзии, к тому же «приспо­сабливаясь» к национальным чертам народа, сыном которого является творческая личность, потому что безнационального искусства в природе нет, как нет и настоящих поэтов без творческой индивидуальности. Эти истины замалчи­вались в литературоведении много лет. Проблемы национального и общечелове­ческого рассматривались отдельно, отдавая примат последнему. Эстетические вопросы зачастую решались в рамках идейно-тематического анализа.

Вынужденно считаясь с этой идеологией, Александр Царукаев, тем не менее, создает самобытные произведения, раскрывающие внутренний мир художника и скульпто­ра. Например, в стихотворении «Нывгæнæг» («Художник») красоту и величие скульптур угрюмого, нелюдимого скульптора понял только всадник, забредший в место его жительства издалека. Монолог путника раскрывает трагедию жизни подвергшегося травле художника:

У каждого - свой мир... Каждый живет,

И землю бестолково топчет...

У него - другой мир, другие измерения,

Взлетела его чистая душа выше нас,

А вы не смогли его понять...

Наверное, я заберу его с собой!

Вы потушили огонь его очага...

Верните ему, прошу, его молот и резец!

Молот и резец являются для этого творца священными орудиями труда, и бе­зымянный всадник это хорошо понимает. Александр Царукаев же устами лирического героя выразил свое понимание нравственных ценностей ваятеля. Всадник, как и поэт, живет в другом измерении, и Александра Царукаев этот факт раскрывает с помощью одного лишь действа данного небольшого стихотворения.

При раскрытии темы искусства «Александр Царукаев ставит в своей поэзии ряд важ­нейших проблем общечеловеческого значения и решает их с подлинно философ­ской глубиной. Он выдвигает на первый план мощную творческую личность, несу­щую идеи гуманизма, проникает в глубину самого процесса создания произведе­ния искусства, постигает психологию творца. Историзм поэтического мышления становится в руках поэта инструментом, помогающим воссоздать в личности ху­дожников прошлого само Время в его диалектическом триединстве. Стихи Александра Царукаева об искусстве вводят осетинскую поэзию в орбиту духовных связей разных эпох, стран и народов, и в этом их значение» [30; с.190].

Фигурки, создаваемые художником, автор назвал его детьми, что является правдой жизни творческих личностей. Вспомним, что в предыдущей части данной главы были проанализированы стихотворения, где свои поэтические строки автор называл наследниками, разговаривал с ними, как с детьми. Тем самым мы выходим на еще одну точку соприкосновения судеб художника и поэта...

НоАлександр Царукаев не ищет в жизни только закономерности и параллели. Он умеет просто ценить, восхищаться и постигать силу искусства. Именно эти качества про­являются в стихотворении «Леонардо да Винчийы автопортрет» («Автопортрет Леонардо да Винчи»).

Автор размышляет о ценности автопортрета великого Леонардо, детализируя описание черт лица мыслителя в сравнении с неповторимыми свойствами приро­ды:

Твои взлохмаченные брови –

суровы, как хмурые хлопья облаков,

В тебе - весна-красна, -

а внешне - зимняя метель...

А. Блок, выражая примерно те же мысли, писал:

Простим угрюмство, разве это

Сокрытый двигатель его?

Он весь - дитя добра и света,

Он весь - свободы торжество.

Осетинский поэт «угрюмство» и «добро и свет» изображает как зиму и весну. В какой-то мере эти времена года отражают свойство характера самого Александра Царукаева. Официальная критика тоталитарного государства воспринимала его поэзию как опасную крамольными мыслями вьюгу, на самом же деле в душе творца «расцветали» думы, изливавшиеся на чистый лист бумаги выразительными, ясными образами. Потому и навевает автопортрет Леонардо размышления о кра­сотах родного края, общечеловеческих ценностях и, применительно к теме разго­вора, взаимопонимании автора-художника и автора-поэта (еще и поклонника кар­тины). Таким образом, мастеру пера «искусство красок и линий позволяет всегда помнить о близости к реальной природе и никогда не дает погрузиться в схему, откуда нет сил выбраться писателю. Живопись учит смотреть и видеть (это вещи разные и редко совпадающие). Благодаря этому живопись сохраняет живым и не­тронутым то чувство, которым отличаются дети. Словесные впечатления более чу­жды детям, чем зрительные слово подчиняется рисунку, играет вторую роль» [5; с.23]. Вот, наверное, и выведен некий закон взаимодействия произведений кис­ти и пера...

Классик современной осетинской литературыАлександр Царукаев, безусловно, умеет «смотреть и видеть». И своими стихотворными строками вносит оригинальный вклад в философское понимание смысла бесценной картины.

«Как орел из мифов, в мечтах меня куда-то несешь!» - говорит автор о вели­кой силе искусства. Впрочем, не в таком ли «полете» заключается для всех нас цель и значение гениальных полотен, скульптур, литературных трудов? Тем более, в произведении нет упоминания о том, что автопортретом восхищается именно поэт, а не просто любитель живописи. Правда, по приведенным строкам чувству­ется, что картина помогает оттачивать и возвышать мастерство художника слова, мобилизуя его внутренние силы.

Сложно сказать, какие впечатления вызовет через много лет у начинающего художника автопортрет Александра Царукаева. С творением Леонардо, он, конеч­но же, несравним, но, возможно, требовательный взгляд поэта заставит создателя «стихотворений для глаз» вложить в свой труд боль и грусть собственной, опять-таки трагической, судьбы...

Переливом множества оттенков, раскрытием интересных зрительных образов отличается стихотворение, посвященное французскому живописцу, основополож­нику кубизма, автору многих социально значимых полотен Пабло Пикассо. «Пикассо»Александра Царукаева не направлено, в отличие от предыдущего произведения, на опи­сание какого-либо одного полотна художника. Здесь, в своеобразной небольшой поэме, мы видим размышления сразу о нескольких гранях творчества Пикассо. Причем ряд основополагающих работ художника описан Александром Царукаевым несколькими строками настолько полно и точно (без указания названий), что узнать их ис­кусствоведу или даже простому читателю не составит особого труда.

По мнению З.Суменовой, «космическая стихия, созданная в стихотворении игрой цветов и объемов, - движением голубого и розового, красного и синего, черного и белого; текучестью форм, нагромождением трехгранников и кубов, напоминающим то египетские пирамиды, то боевые башни в горах Осетии − все эти образы воспринимаются читателем в определенной степени как отражение развития в творчестве художника форм и колорита и как его представление в борьбе добрых и злых начал в современном мире. Сама строфика и структура стиха в «Пикассо» подчеркивают сложность творческой личности художника и мятежный дух его творений» [30; с.190].

Объемен и глубок философский смысл произведения. Илья Оренбург писал, что Пикассо «выразил сложность, смятение, отчаяние, надежду своей эпохи» [40; с.9]. В интерпретации Александра Царукаева мнение о живописце дополняется философскими размышлениями:

Это новый демон между землей и небом

страдает, -

К чему ни обратит свой взор - получается

пепел!

Он ищет - находит! Что находит –

кто может понять?..

На рубеже веков маг

стоит - являясь земным существом.

Он - как знак вопроса – немой

без ответа тает...

Мастер пишет о мастере, примеряя проблемы прошедших веков к своему по­колению... Ничего ведь не изменилось - во все времена нужны титаны, готовые взять на себя людские горести и отдающие жизнь за идеалы, а также творческие личности, вписывающие в историю значительные события, знаменательные для народа даты своей эпохи.

От энергии творческой силы гениев питаетсяАлександр Царукаев и в благодарность воссоздает их образы в авторской интерпретации. Эта способность приносит без­условную пользу, так как «современный человек находит, например, в Шекспире или Эсхиле некий этико-эстетический катарсис, который при обращении к творе­ниям искусства иных эпох он в такой форме не может получить. Непосредствен­ное эстетическое наслаждение искусством прошлого, обретение в нем неповто­римых радостей, не находимых в других эпохах в таких именно эстетических фор­мах, отношение к великим памятникам прошлого как к живому искусству необы­чайно обогащает эстетический мир современного человека. Такая прямая форма освоения традиции всем человечеством в его каждодневной эстетической прак­тике и есть его основная, глубинная форма» [17; с.33]. Форма, которую поэт, в частности, выражает отмеченным выше приемом.

Одним из мастеров кисти и резца, вызвавших у осетинского поэта восхищение и понимание, был Микеланджело. Великому итальянскому скульптору, архитекто­ру, живописцу и поэту Александр Царукаев посвятил три стихотворения. Однако, выража­ясь словами Ю. Колпинского, «процесс художественного потребления великого наследия - не пассивный процесс. Современный человек мыслит, чувствует иначе, решает проблемы жизни на ином уровне развития общества, чем его предшест­венники. Овладевая наследием, он не только развивается сам, но и развивает, переосмысляет старые ценности, переосмысляет, а не подменяет их другим со­держанием» [17; с.33].

Иными словами, через стихотворение Александра Царукаева до читателя доходит но­вое, более современное понимание образа героя, жившего несколько веков на­зад, а еще точнее - раскрывается все величие, присущее его наследию во взаи­мосвязи с духовным миром современного человека.

В стихотворении «Микеланджело» (написано в 1964 году, к 400-летию со Дня смерти великого творца) поэт-новатор создает еще один образ страдальца-ваятеля. Заметим, что сюжет его стихотворения, воссоздающий таинственный и волнующий момент рождения произведения искусства, не опирается на реальные факты создания монументальной скульптуры «Давида», известные в истории ис­кусства.

Не думаем, что автор о них не знал, но романтический стиль и поэтическое осмысление в данный момент были важнее.

Сохранившиеся исторические данные один из крупнейших европей­ских искусствоведов Макс Дворжак излагает так: «В 1461 году Флорен­тийское соборное попечительство предложило Агустино де Дуччо, заурядному скульптору, выполнить для собора большую статую Давида. Дуччо не справился с работой и испортил глыбу мрамора в 1501 году было решено под­вергнуть ее обработке. Эту задачу взял на себя Микеланджело, и когда в 1504 го­ду статуя была завершена, на совещании решили поставить ее перед дворцом Синьории в качестве символа города. Открытие статуи явилось великим со­бытием, и мнение о том, что она превосходит все скульптурные произведения ан­тичности, стало всеобщим» [6; с.33].

Сюжет произведения осетинского поэта построен по-другому. Никому не нужен кусок мрамора лежал в пустынном месте. Но проходит время и «с безмолвным камнем стал разговаривать какой-то путник». Символично поведение толпы -верного противника творческой души. Люди обвиняют его в безумстве и шарлатанстве. Но путник с верными друзьями - молотом и резцом изваял из камня образ прекрасного библейского юноши Давида, победившего великана Голиафа:

На суровом, молодом лице

Виднелись смелость и решительность.

Кому-то своими бровями угрожает,

Чью-то надежду своими движениями подавляет.

Как боевое знамя, «Давида»

Понесли, лелея, на руках.

Будто на большую битву призывая,

Впереди них громогласно идет.

Для сравнения ознакомимся с описанием, данным скульптуре М. Дворжаком: Фигура юного героя выражает вызов при внешне спокойной позе. Голова его по­вернута в сторону и обращена к врагу. В левой руке он держит мешок с пращой, в правой - ее рукоять; в следующее мгновение левая рука опустится, а правая на­пряжется и замахнется для броска» [6; с.36].

В биографическом романе Ирвинга Стоуна «Муки и радости» замысел созда­ния знаменитой скульптуры выражен через стремление к использованию силы и мощи во благо народа: «Он задумал показать Давида независимым человеком. Мир - это поле сражения, и человек в мире - всегда начеку, неизменно готов встретить опасность. Давид - борец, он не жестокий, ослепленный безумием губитель, а человек, который способен завоевать свободу» [6; с.33]. В стремлении к показу тех же свойств - решимости, отваги, свободолюбия - осетинский поэт достигает новых высот в освоении таинств идей новаторской поэзии.

Образ самого ваятеля у него совпадает с историческими свидетельствами в том плане, что мастер показан неказистым, внешне не примечательным человеком. Известно, что он действительно не отличался красотой. Но талант и физиче­ская сила художника потрясают и образ Микеланджело (как реальный, так и вы­мышленный) преисполнен глубокого психологизма.

Творческий подвиг ваятеля с самого начала приковывает внимание читателя. При разговоре с камнем творческий порыв скульптора настолько велик, что он не в состоянии сдержать слезы. Данный факт созвучен со словами из романа с элементами биографии «Камень и боль» Карела Шулыда: «У камня есть сердце, и оно призывает и поет. В камне есть жизнь, рвущаяся наружу. В камне - мечта и мощь рад бы заговорить внятней, если б нашлась рука человека, которая на­несла бы ему первые удары, ибо только в ударах - правда жизни» [39; с.103].Александр Царукаев показывает, что пути и ваятель чувствует душу в камне, и земная суета для него уже неважна.

Но вот создано гениальное творение и выясняется, что гений никому не нужен:

Но автора земного

Никто там и не заметил.

Он сидел как нищий, стекала

С его рук на осколки камней кровь.

И валялись брошенными

Возле него резец и молот.

Толпе нужны плоды его труда, сам он всегда унижен и оскорблен. В этом и заключена его трагедия. Сам Микеланджело писал:

Забыв, что бездарям у нас почет,

А вдохновенье вовсе неуместно,

Мечтой я жил возвыситься в делах,

Но не обласкан за свое раденье...

Именно эту трагедию хотел показать и Александр Царукаев, а не величие скульптуры Давида. В таком же униженном положении находился сам поэт, и согласен он был со словами Микеланджело о том, что «толпе бы надо сызнова родиться, чтоб по достоинству понять меня». Ваятель и поэт рождены, говоря словами А.С. Пушкина из стихотворения «Поэт и толпа», «не для житейского волненья, не для корысти, не для битв», а для «вдохновенья, для звуков сладких и молитв».

Но толпа, во главе с властителями, их не ценит, заставляя работать за гроши, зачастую делая на их произведениях имя и состояние. Свидетельство тому - об­раз нищего Микеланджело, созданныйАлександром Царукаевым. Стихотворными строками выражен крик души талантливой личности, вложенный писателем Карелом Шульцом в монолог Леонардо да Винчи: «Разве я не отвергаю этого времени, не пре­зираю его? Что оно дало мне? Чем я являюсь в нем? Все мы, люди духа, изгнан­ники нет для нас свободы искусства, из него сделали предмет торговли, рвут у нас из рук еще не готовые произведения, алкая наживы, я знаю, им нужна не картина, не статуя, им нужна только наша подпись, они продают просто наши имена...» [39; с.525].

OтАлександра Царукаева правители точно также требовали стихи-агитки, воспевающие единственно верный курс Коммунистической партии (в итоге проводимая политика вела к краху огромного государства). Автор показывает, что судьба картин, создаваемых им из слов родного языка, трагична так же, как у полотен и скульптур годившихся» несколько веков назад...

СтихотворениеАлександра Царукаева «Микеланджело» принадлежит также к циклу «Пе­вческие руки». Поэт создал настоящие гимны рукам матери, ласкающим детей, труженика и мастера, растящим хлеб и создающим шедевры, музыканта, умеющим извлекать чудные звуки из различных инструментов.

Через шестнадцать лет после «Микеланджело»Александр Царукаев вновь обращается своемулюбимому художнику. «Ныхас Микеланджелоимæ» («Разговор с Микеланжело») - своеобразный ответ критикам, обвиняющим его в попытке ухода от современности путем показа событий далекого прошлого. «Инструкторы- критиканы» не желали понять, что для поэта художник является мудрым наставником зеркалом его собственной трагической судьбы.

Иллюстратор русских сказок Иван Билибин в свое время сказал: «Ученик в этой отрасли проникается особым уважением к своему учителю, когда видит, что тот не только верно говорит, но и на деле может без промаха показать то, чему он учит. Есть учителя, которые предпочитают говорить и не брать из рук ученика карандаша или кисти, но ученик всегда это великолепно чувствует и понимает».

Именно таким учителем представляет себеАлександр Царукаев великого Микеладжело. И хотя их разделяет огромнейший промежуток времени, поэт многое берет у художника, а тот охотно ему «подсказывает».

Кроме того, автор показывает хорошее знание творчества своего учителя, об­язывая, к примеру, скульптурную группу, которую Микеланджело поставил в усыпальнице Медичи во Флоренции. Статуи, помещенные на саркофагах герцогов Джулиано и Лоренцо Медичи, обозначают время суток («Вечер», «Утро», «День», «Ночь») и символизируют быстрый бег времени.

Известно, что упомянутые скульптуры Микеланджело создавал в тревожном, раже трагическом настроении - его родина раздиралась внутренними противоречиями, разграблялась иноземцами. Кроме того, художник уже чувствовал начальные признаки упадка Ренессанса. Новаторство осетинского поэта в том, что он выбирает такой способ переосмысления образа творца, который вдохновляет читателя на жизнеутверждающие, светлые начинания. Колесница («цыппардæлхыг») является у поэта послом художника в будущее. Именно благодаря ей стала воз­можной радостная встреча художника с потомками. И один из них, а конкретно наш поэт, выражает восхищение гениальному ваятелю, сравнивая его с высокой церковью, вековечным мудрым дубом...

Таким образом, поэт выражает желание и далее следовать своим, кажущимся емуверными, принципам. Ведь наставник в лице Микеланджело ничуть не мешалемуосвещать те проблемы современности, от которых, по мнению горе- критиков, поэт пытался скрыться.

А еще через восемнадцать лет Александр Царукаев создает стихотворение-четверостишие «Микеланджело». Образ не давал ему покоя всю творческую жизнь и в одном из своих последних произведений он подводит под него черту. И подводит ее в форме основополагающей строфы философской направленности:

Его сила - как землетрясение,

его движения - сильнейшая буря,

Его скульптурам где подыщешь равных?

Когда дошел он до мастерства мастеров, -

Возле него очутилась смерть с косою...

Таким образом, три стихотворения, написанные с перерывами в значительные промежутки времени, стали едиными идейно-смысловыми и композиционными частями поэмы, воспевающей безграничный талант художника. В «Микеланджело» мы видим, как художник вынимает из мешка рабочие инструменты - молот и ре­зец. «Разговор с Микеланджело» - уже образ художника, прославившего свое имя на веки вечные. И снова «Микеланджело» - художник постиг вершины творчества, но смерть уже у его изголовья...

Физической смерти человеку не избежать. Но имя - бессмертно, если его пе­ро, кисть или резец вдохновляют молодое поколение на творческие подвиги и да­же через несколько веков увеличивается количество приверженцев его идей.

Одним из самых талантливых последователей Микеланджело, восхитивших Александра Царукаева, был величайший итальянский живописец и архитектор Рафаэль Санти. Именно ему посвящено первое стихотворение поэта из цикла о титанах Воз­рождения. Здесь автор прежде всего желает «выразить идею творческой преемст­венности поколений: Рафаэль принял эстафету от старших современников, Лео­нардо да Винчи и Микеланджело. И хотя Леонардо, будучи старше Рафаэля более, чем на три десятка лет, умер всего лишь за год до него, а Микеланджело, родив­шийся на восемь лет раньше Рафаэля, пережил его на сорок четыре года, Александра Царукаев отразил подлинный характер творческих взаимосвязей молодого ху­дожника с великими флорентийцами» [30; с.183].

Во Флоренцию Рафаэль приехал в 1504 году. По историческим источникам, именно в те годы «принципы искусства Высокого Возрождения начали свое рас­пространение среди все более широкого круга художников. В этой обста­новке мужает и крепнет дарование Рафаэля. Он с увлечением изучает созда­ния флорентийских мастеров, в особенности Леонардо и Микеланджело. С при­сущей ему отзывчивостью впитывает Рафаэль лучшие качества флорентийской школы этого периода...» [6; с.183].

Здесь поэт исторически точен: в год приезда Рафаэля скульптура работы Микеланджело «Давид» была завершена и установлена перед Палаццо Веккьо - зданием городского самоуправления. Естественно, «Джоконда» (или «Мона Лиза») к тому времени имела уже огромный круг почитателей. Смеем предположить, что впечатления Рафаэля от работ двух гениев в описании Александра Царукаева недалеки от истины. Слезы радости Рафаэля, его горящий взгляд и благоговейный трепет, как и решительность Микеланджело перед созданием «Давида», олицетворяют готовность к творческому подвигу. Свидетельство тому - великолепные картины кисти итальянского живописца.

Обращает на себя внимание следующая мысль произведения: чтобы постичь -у великих мастеров, Рафаэль ищет на творениях следы их рук. Автор в очередной раз напоминает читателям о цикле «Человеческие руки». Вторая часть стихотворения«Рафаэль» - еще один образец гимна неутомимым рукам, которым подвластно все. Приемом метонимии («къух къухæн æнкъары йæ улæфт, йæ фæд»)Александр Царукаев передает духовную близость художников, неутомимую поддержку и постоянную помощь их могучих рук, утверждая, что «две руки подхватили из четверых рук» и преемственность поколений продолжена.

Среди осетинских художников высокое предназначение мастера кисти оправ­дает целая плеяда талантливых личностей с разнообразной палитрой. Одному из них - талантливому художнику Георгию Едзиеву и посвятил Александр Царукаев: анализированное стихотворение о Рафаэле.

С Георгием Едзиевым поэта связывала давняя и тесная дружба. Художник ос-вил после себя много ярких работ, в том числе и портрет нашего поэта. Александра Царукаев же посвятил ему одно из последних своих стихотворений. «Нывгæнæг Едзиты Георы мысгæйæ» («Вспоминая художника Георгия Едзиева») − проникновенное, трагико-пафосное произведение.

Поэт скорбит о безвременно ушедшем художнике и справедливо полагает, что творческая душа не нашла понимания в обществе (в который уж раз это свидетельствует о тяжкой доле талантливой личности!). Идейный пафос произведения оформляется в последних строках:

Пусть никогда большая сокровищница

Не опустеет!

Стал ты последователем Леонардо

И Фидия!

Слишком рано вышел или припозднился

В трудных, невыносимых условиях?..

Что сказала бы о тебе в своих причитаниях

Кежа Магкаты!

Символично упоминание имени Кежа Магкаты − известной осетинской плакальщицы. Поэт не сомневается, что она бы лучше и проникновеннее выразила, судьбу безвременно ушедшего мастера. Этот факт − еще одно свидетельство то, что поэт никогда не забывал о национальном компоненте, национальный дух был сутью его личности. Кроме того, он вписал в историю осетинской литературы имя знаменитой плакальщицы. Нигер с горечью писал о неизвестных авторах пла­чей:«Цымæ цавæргениалонпоэттæ сарæзтойпоэзийы уыцы алæмæтыуацмыстæ?! Цæмæнферох сты адæмæйуыцыпоэттæ,æмæ цæмæн сбадти æнусты рыг сæ нæмттыл?» [20; с.592].(«Интересно, какие гениальные поэты создали эти волшебные поэтические произведения?! Почему забыли люди этих поэтов, почему осела на ихименах пыль веков?»). Его последователь-новатор Александр Царукаев постарался сохранить хотя бы имя одной из продолжательниц их традиций...

Как было замечено выше, Александр Царукаев чувствовал и осознавал свою личнуи причастность к истории и с помощью множества ассоциаций размышлял о явле­ниях мирового искусства. Примером этому являются такие стихотворения из цик­ла «Человеческие руки», как «Боробудур», «Сфинкс» и «Нефертитийы скульптурæ («Скульптура Нефертити»).

«Боробудур» написан под влиянием интересного события - на острове Ява в 60-х годах найден огромный древний дворец, сразу же окрещенный восьмым чу­дом света. Напевным слогом Александр Царукаев описывает красоты дворца и вопрошает «Кто трудился, кто создавал тебя, Боробудур?».

Поэт ценит тяжелейший труд неизвестных строителей и благодарен им за произведение искусства, чудесным образом восставшее из небытия.

Мелодичное звучание незатейливому сюжету произведения придают первая и третья строки, звучащие одинаково, четвертая же строка идет рефреном во все) девяти строфах. Художественное значение стихотворения не очень велико, это - не самая лучшая поэтическая вещь автора. Но здесь проявляется умение Александра Царукаева восторгаться творениями человека, реагировать на новые события происходящие в мире искусства и отражать их в стихотворчестве.

«Сфинкс» более строг, философски содержателен и выдержан в классически) рамках. Здесь сам поэт предстает в роли художника - создателя образа сфинкса.

В. Белинский об искусстве своего времени писал, что оно «подчинено, как и все живое и абсолютное, процессу исторического развития искусство нашего времени есть выражение, осуществление в изящных образах современного созна­ния, современной думы о значении и цели жизни, о путях человечества, о вечны) истинах бытия...» [4; с.22]. Эти же положения вмещает философское миропонимание осе­тинского поэта.

В пустыне нашел приют немой сфинкс. Менялись поколения, но так никто и не ответил на вопрос - куда направлен взгляд этого исполина, о чем он грустит. Про­цесс исторического развития неразрывно связан с экскурсом в прошлое, и поэ^т«находит» сфинксу друзей в лице самих эпох, которые он пережил. Поэт уверен что сфинкс мог бы многое о них рассказать, и все это было бы современно для многострадальной нашей земли... Заключительное четверостишие выявляет думы самого автора о вечных ценностях памятников культуры и архитектуры:

Вечные ветры не властны над тобой,

Не смогли они разрушить тебя...

В каком веке, когда, при каком поколении

Произнесешь ты первое слово?!.

Откровений от сфинкса - сторожа веков ждет не толькоАлександрЦарукаев, но и многие другие творцы. Но ведь им самим свойственно покрывать сенью таинственных образов и свойств события, освещаемые в их произведениях. Распутывать этот клубок» каждый читатель старается по-своему. Такие же загадки задает сфинкс творческим личностям, которые «благодарны» ему за возможность обыгрывать отгадки, отражая их в великолепных художественных произведениях.

Нераскрытую тайну оставил после себя и неизвестный скульптор, около четырех тысяч лет тому назад изваявший образ древнеегипетской царицы Нефертити, так восхитившийАлександра Царукаева. Поэт вопрошает об имени создателя этого шедевра. о причинах магнетизма, который притягивал к ней множество людей. Конечно же, попытался озвучить и смысл загадочной улыбки Нефертити:

Как будто родная кровь, сестра ты,

С Египта, страны, обласканной солнцем

Призываешь: «Земляне, друг на друга

Не таите зла!»

Строфа свидетельствует о гуманизме автора, не считающего высказывание мир во всем мире» пустым лозунгом. К сожалению, человечество к призывам о жизни в дружбе и согласии до сих пор не прислушивается...

Загадочен и открыт, чудесен и безмерен внутренний мир творческой личности. Различны и в то же время очень близки думы и чаяния художника слова и создателя полотен.

Но ведь у них есть еще один собрат, также страдающий, с такими же гуманистическими взглядами - композитор. Осетинский поэт не преминул отдать должное и мастерству «повелителя нот». Художественная ценность трехстрофного сти­хотворения «Цымæ цæй дымгæ уайы хæхтæй...» («Что за ветер дует с гор...») с точки зрения требовательного исследователя не очень велика, но он непременно тратит внимание на сравнение мастерства Бетховена, Моцарта и Чайковского с дуновением ветра, «пением» водопада, ароматом лугов. Как в литературе и искус­стве, так и в музыке раскрывается безграничный мир ценностного отношения к предметам и явлениям, животным и людям. А «для такого раскрытия и для эмо­ционального общения людей используются образы, которые явно становятся эле­ментами в специфической выразительности «языка» эмоционально-переживательных значений и состояний» [32; с 44]. В данном случае образами послужили картины горной природы, традиционно вызывающие положительные эмоции. В стихотворении выражена идея о величественности творчества композиторов. Ав­тор не говорит о трагедиях в их жизни, но можно не сомневаться - отлично знает, что труд этих гениев также не понимали и не хотели замечать их талант. Музыка, как и поэзия с живописью, облагораживает человека, выявляет его лучшие качест­ва, а талантам помогает устанавливать творческие связи - вот вывод из возвы­шенных устремлений поэта.

Эстетические принципы творцов едины, хотя мысли, образы, формы показа действительности могут быть разными - свидетельством этому являются и при­знание художника, мастера книжной графики Ивана Билибина: «Я ведь тоже счи­таю себя, так сказать, «изобразительным» филологом или фольклористом для меня, вообще, сказки, былины, духовные стихи связаны в одно целое с вы­шивками, набойками, резьбою по дереву, с народным зодчеством, с народными картинками и так далее. Ведь если художественное произведение выйдет хо­рошо, то оно и убеждает, и зритель в него верит, ибо, честное слово, как одевал­ся тот или другой богатырь - дело невосстановимое, а, между прочим, народные картинки XVIII века одевали богатырей в камзолы и треуголки!» [6; с.208].

Руководствуясь этим высказыванием, Александра Царукаева можно считать «филологи­ческим» художником, тем более, что еще Леонардо да Винчи говорил: «Живопись - это поэзия, которую видят, а поэзия - это живопись, которую слышат». У осетин­ского поэта, как мы уже отмечали, была предрасположенность к таланту портре­тиста, поэтому он особенно тонко чувствовал танцы кисти на холсте и пера на бу­маге.

Может быть, это есть главная причина того, что последователи называли сво­его учителя оптимистом и жизнелюбом: «Каким же способом, какими красками смог поэт уверить читателя в том, что красота победит во всем мире, если об этом здесь нет ни единого прямо указывающего слова? читатель верит: доб­ро победит зло, золотые руки человека и душевное тепло не исчезнут - будут веч­ными. Почему? Потому, что будущие поколения никогда не будут равнодушно взи­рать на то, что в течение веков произошло лживого и правдивого на земле» [22; с.10-11]. Александр Царукаев для людей, воспринявших его идеи, всегда был борцом за свободное искусство, определение которого выражено в резолюции Союза рус­ских художников от 1904 года: «Жизненно только свободное искусство, радостно только свободное творчество, и если наша богатая дарованиями родина еще не успела сказать своего решительного слова в области искусства и проявить скры­тые в ней великие художественные силы, если наше искусство лишено живой свя­зи с русским народом, то главной причиной тому, по нашему глубокому убежде­нию, является тот попечительный гнет над творчеством, который убивает не толь­ко искусство, но и другие творческие начинания русского общества» [18; с.49]. Эти слова сказаны до создания тоталитарного государства, где выпало жить Александру Царукаеву. Но руководствуясь примерно теми же идеями, поэт шел к достиже­нию свободных идеалов свободного искусства.

Мы не назвали бы его новатором, если бы он на своем пути ограничился вос­хищением творческим наследием гениев. Сопоставление волновавших их проблем с современной действительностью - вот что является в данном случае главным свидетельством большого таланта Александра Царукаева. Во все времена творцы подвер­гались гонениям, травле, репрессиям. К показанным трагическим судьбам можно прибавить примеры убитого Сократа, сосланного Овидия, сожженного Бруно, сгно­енного в тюрьме Сервантеса, повешенного Рылеева... Но ряды мастеров кисти и пера все равно пополняются, и Александр Царукаев, напоминая последователям об ожидающей их горькой участи, одновременно рассказывает о «счастье творчества, счастье любви, счастье восприятия природы, счастье близости к людям, что - живут здесь же, на земле, радуются, страдают, трудятся. Каждая строка - словно доверчиво протянутая рука. Без этой органической потребности душевного обще-с современниками, общения деятельного, обоюдного, подчас и противоречивого,поэтпопросту не может существовать» [32; с.259].Особенно это касается творца, наводящего мосты» между прошлым и сегодняшним днем поэзии и искусства.

Заключение

Современный сатирик и юморист Михаил Задорнов как-то признался: «Уже много лет писатели-сатирики борются с недостатками в нашей жизни, высмеива­ют бюрократов, карьеристов, приспособленцев... Но все это, оказывается, беспо­лезно. К сожалению, с каждым годом их становится все больше и больше. Потому что никто из высмеиваемых персонажей, как показала практика, не узнает себя в сатирических и юмористических произведениях. Кого угодно: друга, начальника, соседа, знакомого, жену знакомого, знакомого жены... Но только не себя! А еслиприсмотреться к себе, то в каждом из нас есть черты того, над кем мы смеем­ся» [31; с.181]. Но если большинство не собирается исправляться и сатира не вылечивает идаже не исправляет тех, на кого она направлена, то в чем же ее значение?! Дело в том, что «сатира воздействует на волю тех, кто относится к подобным недостат­кам равнодушно или снисходительно, или не желает их замечать, или, может быть, и действительно не знает о них. Она поднимает, мобилизует волю к борьбе,внушает или усиливает эмоции осуждения, недопустимости, непозволительностиизображаемых явлений и тем самым способствует усилению борьбы с ними и их устранению и искоренению».

Александр Царукаев стремился именно к этому и в своих сатирических произведе­ниях, вслед за российским «королем смеха» начала XX века Аркадием Аверченко «с изяществом и внешней простотой вскрывал глубинные пласты человеческой души и отношений человека в обществе, привлекал внимание к тем общест­венным порокам и нравственным изъянам, которые сохранились в человечестве на протяжении тысячелетий и конечно же еще долго будут напоминать о себе - зависть, угодничество, клевета, подлость,ложь, беспринципность,стяжательство,властолюбие» [21; с.16]. Потому и нашли сатирические произведения Александра Цару­каева благодарного читателя в не самые легкие времена идеологического пресса,выпавшего на долю осетинских писателей и поэтов середины прошлого века.

Литература

1. Абайты Э. Ссардта уды хъизæмары йæ амонд // Рæстдзинад.-1998 аз.-10 дек.

2. Батюшков К.Н. Нечто о поэте и поэзии. - М.: Современник. - 1985. - 398 с.

3. Белинский В.Г. Эстетика и литературная критика в 2-х т.т. 1.2.- М., 1959. - 505 с.

4. Белинский В.Г. «Речь о критике» А.Никитенко// Белинский В.Г. Собр. соч. в 3 т.т. T.2. - М.: ГИЗ,1948. - 931 с.

5. Блок А.А. Краски и слова //Собр. соч. в 8 т.т.Т.5. - М.-Л.: Гослитиздат, 1962. - 799 с .

6.Всеобщая история искусств. Т.III. - М.: Искусство, 1962. – 531 с.

7. Гегель. Лекции по эстетике. Книга третья // Гегель. Сочинения, т. XIV. - М.: АН СССР. - 1958.- 440 с

8. Гоголь Н.В. Из письма М.П.Погодину // Н.В.Гоголь. О литературе. - М.: «Художественная литера­тура». – 1952.- 478 с.

9. Дворжак Макс. История итальянского искусства в эпоху Возрождения: Курс лекций. - Т. 2. - М.: Искусство, 1978. - 395 с.

10. Дзуццаты Хадзы-Мурат. Арвистон.- Цхинвал.: Ирыстон, 1988.- 402 с.

11. Дзуццаты Хадзы-Мурат. Бæрндзинад. - Цхинвал.: Ирыстон, 1976.- 187 с.

12. Джыккайты Ш. Мæ хъустыл ауайы æнахуыр зæл... // Рæстдзинад. - 1998. - 10 дек.

13. Джусойты Нафи. Бæркадджын курдиат // Фидиуæг. - 1978.- 27 ф.

14. Джусойты Нафи. Ирон аив дзырды сæрвæлтау. - Цхинвал.: Хуссар Ирыстоны рауагъдадычингуыты сектор, 1966.

15. Задорнов М. Загадка голубой планеты.-М.: Сов. писатель, 1988.- С.3-4. 16. Кельбеханов Р.М. Традиции и новаторство лезгинской поэзии первой половины XX в.- Махачкала , 1999. - 186 с.

17. Колпинский Ю.Д. Великое наследие античной Эллады. - М.: Изобразительное искусство, 1988. - 320 с.

18. Ланько Е.Я. Изобразительное искусство в поэзии Державина // XVIII век. - Вып.2. - М.-Л.: Искусство, 1940. - С. 181.

19. Лессинг Г.Э. Лаокоон, или О границах живописи и поэзии. - M.: Художественная литература, 1957 - 589 с.

20. Нигер. Ӕзӕрӕджы кастӕн...// Нигер. Уацмысты ӕххӕстӕмбырдгондӕртӕ томӕй.3 т. - Дзӕуджыхъӕу.:Ир, 1968. - 592 ф.

1. Макарян А. О сатире. - М.: Советский писатель, 1967. - 354 с.

22. Малиты В. Цыма лæууын æз кувæндоны раз // Мах дуг. - 1969. - №1. -

23. Мамиаты Изетæ, Бежаты Фаризæ. Цæрукъаты Алыксандр // Ирон литературæ: Ахуыргæнæн чиныг –Хрестомати 11 къласæн. 1-аг хай.- Дзæуджыхъæу, 2005. - 403 с.

24. Марзоев Сергей. Слово о старшем брате // Северная Осетия. - 1998. - 11 дек.

25. Мæрзойты Сергей. Æхсарджын поэт // Мах дуг. - 2002. - №4.- 28 - 34 с.

26. Мæхæмæтты Ахуырбег. Мæ базырджын азтæ. - Дзæуджыхъæу.: ЦИПУ-йы рауагъдад, 2003. - 306 с.

27. Нигер. Æдзард зынгхуыст // Нигер.Уацмыстæ.-Цхинвал.: «Ирыстон». - 1988. - 254 с.

28. Николаев Д. Сатира Гоголя.- М.: Художественная литература, 1984.- 109 с.

29.Озмитель Е.К. О сатире и юморе. - Л.: Просвещение, 1973.- 307 с.

30. СуменоваЗ.Н. Тема искусства в поэзии Александра Царукаева // Роль искусства в поэтике лите­ратурного произведения. - Орджоникидзе: Издательство СОГУ, 1989. - 290 с.

31. Пропп В.Я. Проблемы комизма и смеха. - М.: Искусство, 1976. - 407 с.

32. Филипьев Ю. Что раскрывает и сообщает искусство // Искусство. - 1977. - №3. - С. 44.

33. Фолкер У. Статьи, речи, интервью, письма.- М.: «Радуга».- 1985. - 460 с.

34. Хæдарцаты А. Де уазæг, фæндагсар! Вопросы осетинской литературы и фольклора. - Владикавказ, 1993.-153 с.

35. Хетагуров К. Полное собрание сочинений в 5-ти томах. Т.1. – Владикавказ, 1999. - 307 с.

36. Царукаев А. Песнь тебе принес я. - М.: Молодая гвардия, 1958. - 234 с.

37. Царукаев А. Стихи // Литературная Осетия.- 1990 - № 74. - 12 -15 с.

38. Цæрукъаты А. Æвзистсыг къæвдатæ.- Орджоникидзе.: Ир, 1984.-152 с.

39. Шульд Карел. Камень и боль. - М.: Художественная литература, 1967. - 638 с.

40. Эренбург И. Из воспоминаний о Пабло Пикассо // Голомшток И., Синявский А. Пикассо. - M.: - Искусство. - 1960. - 687 с.

51