Статья «Образ Петербурга в рассказе л. лунца «ненормальное явление». традиции и новаторство»

УДК 801.73

ОБРАЗ ПЕТЕРБУРГА В РАССКАЗЕ Л. ЛУНЦА «НЕНОРМАЛЬНОЕ ЯВЛЕНИЕ». ТРАДИЦИИ И НОВАТОРСТВО.

Л.А. Сабирова, кандидат филологических наук

Образ Петербурга часто оказывался в центре внимания писателей XIX-XX вв., выполняя разные художественные задачи. Статья посвящена осмыслению того, как петербургская тема в рассказе Л. Н. Лунца «Ненормальное явление» развивает традиции великих классиков.

Ключевые слова: традиция, образ Петербурга, «петербургский миф», «Петербургский текст» русской литературы, новаторство.

Как в литературе ХIХ, так и на протяжении всего ХХ века в творчестве русских писателей образ Петербурга оказывался в центре повествования Художественные задачи при этом решались самые различные. Для одних писателей Петербург – это, прежде всего, художественное пространство – среда обитания их персонажей, определяющая характеры, выявляющая проблемы и конфликты. Другим авторам при изображении города важна многозначность его восприятия, варианты связи героя и города, сама «идея» Петербурга[1]. Но есть произведения, объединяющие эти позиции в изображении образа Петербурга. Именно о таком рассказе и пойдет речь. «Ненормальное явление» - один из самых ранних сохранившихся рассказов Л.Лунца[2]. А.Л.Евстигнеева называет рассказ «анекдотом о человеке, укравшем собственную шубу»[3]. «Очевидная ориентация на петербургские повести Н.В.Гоголя рождена, по меньшей мере, двумя причинами. Причина первая – актуализация «петербургского мифа», как временной замены еще не выработавшегося нового художественного языка и универсальной системы символов, необходимой для общения с читателем. Причина вторая – появление статьи Эйхенбаума «Как сделана «Шинель» Гоголя». «Рассказ связан с традицией водевиля и парадоксальной новеллы, типа новелл О.Генри, где эксцентрически обыгрываются предметы».[4] Если у Гоголя это шинель, то у Лунца – шуба.

Повествователь открывает рассказ описанием времени и места действия: «Небо спряталось, была ночь, шел снег…» [с.15];[5]. В.Н. Топоров в работе «Петербургский текст русской литературы» приводит целый ряд оппозиций-характеристик, с помощью которых «создано словесное явление Петербургского текста». Исследователь говорит о том, что описание неба (высокого, чистого, голубого) семантически восходит к положительному восприятию действительности еще со времен Пушкина, Гоголя, Достоевского. [6]. Спрятавшееся небо – недоброе предзнаменование для чиновника, а для грабителей – сигнал к действию. Со слов повествователя читатель узнает, что действие рассказа разворачивается во время снегопада. Повествователь описывает снегопад как фон, на котором происходит действие, и как действующее лицо: «шел снег», «под ногами кричал снег», «фальшивящий под ногами снег». Снег «кричит» вместе с отчаявшимся чиновником, щиплет его глаза, но «боится» только грабителей, которые стали хозяевами ночного города. Повествователь представляет вполне заурядные вещи как фантастические: «Под ногами кричал снег» [с.15], «навстречу им шли трамвайные столбы» [с.15]. Субъект речи описывает атмосферу страха, рожденную городом-призраком, его речь все очевиднее обретает трагическую окраску, описывая гибель маленького человека: «Человек без шубы ежился и трясся: куда убежали дома? Куда убежал Петербург?» [с.16]. Благодаря метафоричной речи повествователя читатель переживает сочувствие к человеку, от которого «убежал» родной город. Носитель речи, создавший образ мифического города предстает человеком, знающим истоки петербургского мифа и владеющим семантикой Петербургского текста. В.Н. Топоров, знаменитый исследователь Петербургского текста в русской литературе, приводит целый ряд характеристик, с помощью которых создано словесное явление Петербургского текста. В речи повествователя встречаются примеры употребления семантических «элементов наиболее употребительных именно в П. тексте»: зловещий смех в темноте ночи, громкое пение, бредовое или полупьяное от горя состояние героя, предикаты со значением гибели (утонуть, не видеть, исчезнуть, погибнуть) и масса других семантических словесных образов и слов-сигналов, характерных для П.текста [7]. Созданный повествователем гротескно-метафорический образ Петербурга вписывается в традиционный контекст Петербургского текста, вырастая до образа всей России, предупреждая об опасности [8]наступающего хаоса и тьмы.

В рассказе Лунца петербургская тема развивает традиции великих классиков. В «Медном всаднике» и «Пиковой даме» А.С.Пушкина описывается город, в котором власть и деньги составляют угрозу «маленькому человеку». Н.В. Гоголь тоже во многом пересматривает восторженное отношение к «Петровскому парадизу», воспевателями которого были Сумароков и Ломоносов. Само противопоставление города человеку обнаруживает очевидность поражения личности [9]. В рассказе Лунца повествователь описывает страх «маленького человека», которого бросил родной город: «Человек без шубы ежился и трясся: куда убежали дома? Куда убежал Петербург?» [с.16]. Повествователь показывает, что город оказывается чуждым герою: «Петербург убегал. Человек без шубы бежал за ним, бежал по кричащему снегу, кричал вместе со снегом, но Петербург не отзывался, исчезал, выплывал, дразнил, тонул…»[с.16]. В.Н. Топоров считает, что такие предикаты как «исчезать», «утонуть» также восходят к Петербургскому тексту, являясь словами-понятиями, обладающими значительной «импликационной» силой. При помощи таких слов-понятий создается картина города из Петербургского текста. [10].

В гоголевских характеристиках Петербурга преобладает серый цвет и ощущение холода [11], «что станет основой портретирования столицы в романах Достоевского» [12]. В рассказе Л. Лунца повествователь неоднократно подчеркивает, как холодно Ерозалимскому: «Он встал и трясется, ему холодно» [с.17]. В культурном сознании XIX века за Петербургом закрепляется мифологический ряд образов, связанных с дождем, белыми ночами, трагической цветовой гаммой, не оставляющей надежды на выход. Климатические черты получают символический смысл, выражая отверженность или жестокосердие города (холод), фальшивость (снег) — как, например, в цикле Н.А. Некрасова «О погоде» [13]. Эта традиция продолжена Лунцем в речи повествователя: «Остались только человек без шубы, милиционер и фальшивящий под ногами снег» [с.16]; «Он встал и трясется, ему холодно. В глаза прыгают искры снега, и в глазах прыгают искры убегающего Петербурга. Но Петербург убежал бесповоротно. Он слишком далек теперь…»[с.17].

Достоевский продолжает традиции Пушкина и Гоголя в символическом осмыслении образа Петербурга. Петербург Достоевского изначально представлен как город зла, где гибнут люди и зарождаются преступные теории. «В Петербургском тексте неоднократно отмечается легкая восприимчивость Петербургом всего плохого» [14]. По Достоевскому, город сам провоцирует героев на преступление, являясь соучастником. Повествователь изображает, что чиновник тоже становится преступником: он «…не человек в собственной шубе, потому что он украл эту шубу» [с.20].

Мистический характер Петербурга по-настоящему был понят Гоголем. Рассказ, озаглавленный именем проспекта, выявил эту черту города с такой силой, что и стихи Блока, и роман Белого «Петербург», написанные на заре нашего века, кажется, лишь полнее открывают город Гоголя, а не создают какой-то новый его образ [15]. Петербург никогда не был настоящей реальностью. Освещенное окно дома оказывается дырой в разрушенной стене, и только в этом городе человек садится в экипаж, но это вовсе не хитроватый мужчина, а ваш Нос. Это «смысловая подмена, характерная для снов»[16]. Повествователь в рассказе Лунца тоже создает мистический образ города: «Трамвайный путь повернул и – по обеим сторонам зажглись огни. Огни появлялись и исчезали, бежали, убегали. Огни в домах убегали. Дома убегали. Трамвайные столбы свернули в сторону…» [с.16]. Город возвращается и исчезает неожиданно как мираж: «А огней нет, Петербурга нет. Петербург убежал. Повернули, и ряды фонарей побежали из-за угла. Петербург возвратился…» [с.20]. Но, важно отметить и то, что повествователь не только создает традиционный образ Петербурга – гиблого и обманного места. Возвращение города становится адекватом жизни: «Петербург убегал, но теперь вернулся. Глаза человека без шубы тоже убегали и теперь тоже вернулись. Он протирает их, отплевывается, останавливается» [с.20].

Слово повествователя рождает образы-символы, созданные приемами обобщения, аллегории, метафоры: «небо спряталось» [с.15], «под ногами кричал снег» [с.15], «трамвайные пути свернули в сторону» [с.16], «дома убегали» [с.16].. Речью повествователя порождены и гротескные образы тьмы, трамвайного пути или шубы. Для Ерозалимского шуба является воплощением Петербурга, шуба для него и есть город: «…Петербург возвратился, Петербург, он, он и есть, никто другой!» [с.20] – «Она, она и есть! Украденная! Черная, с каракулевым воротником и драным карманом…» [с.20], на что указывает тождество синтаксических и лексических конструкций при описании Петербурга и шубы. Шуба, вырастая до размеров города, становится своеобразным героем произведения: «Черная шуба снялась с дрожащих от смеха Кирилюковых плеч и одела дрожащие от холода плечи человека без шубы» [с. 17].

Пространство города, созданное в традициях Петербургского текста, автор населяет вполне традиционными героями, но превращает их, благодаря метафорической речи повествователя, в символы, равнозначные городу. Гротескные образы- символы превращают город в абсурдный образ мира, что, несомненно, является новаторством в изображении образа Петербурга.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Ю.М.Лотмана «Символика Петербурга и проблемы семиотики города»// Избранные статьи: В 3т. – Т.2. – Таллинн: Александра, 1992.

2. Е.Лемминг. Комментарии // Л. Лунц «Обезьяны идут!». Собрание произведений. СПб: ООО «Инапресс», 2003, с.367.

3 Евстигнеева А.Л. «Серапионовы братья» и их младший брат Скоморох (Об архиве Л.Н. Лунца). – Встречи с прошлым. Выпуск 4. М., «Советская Россия», 1982, с. 194 – 212.

4. Е.Лемминг. Там же, с.367

5. Цитаты приводятся по изданию: Л. Лунц «Обезьяны идут!» Собрание произведений. – СПб.: ООО «Инапресс», 2003. Здесь и далее номер страницы указывается в скобках.

6.В.Н. Топоров. Петербургский текст русской литературы. Избранные труды., СПб., Искусство, 2003.

7. Там же.

8. В.Н Топоров «Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования в области мифопоэтического». М., «Прогресс» - «Культура», 1995, с.259-367.

9. Там же.

10. В.Н. Топоров. Указ. соч. с.23.

11. Там же.

12. Там же.

13. Там же.

14. Там же, с.24.

15. В.Н Топоров «Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования в области мифопоэтического». М., «Прогресс» - «Культура», 1995, с.259-367.

16. Там же, с. 23.

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/519208-statja-obraz-peterburga-v-rasskaze-l-lunca-ne