Статья «Автор и рассказчик в произведении льва лунца «исходящая 37» : к вопросу изучения позиции автора»

АВТОР И РАССКАЗЧИК В ПРОИЗВЕДЕНИИ ЛЬВА ЛУНЦА

«ИСХОДЯЩАЯ № 37»: К ВОПРОСУ ИЗУЧЕНИЯ ПОЗИЦИИ АВТОРА.

Сабирова Л. А.

Кандидат филологических наук, учитель русского языка и литературы

Проблема автора является одной из наиболее актуальных проблем современного литературоведения. В определении теоретического содержания категории «автор» мы придерживаемся точки зрения Б.О. Кормана. «Автор, -по мнению исследователя,- это носитель некоего взгляда на действительность, выражением которого является все произведение»^[1]. Ученый, опираясь на исследования В.В. Виноградова, М.М. Бахтина, Г.А. Гуковского, Л.Я.Гинзбург, Д.Е. Максимова, чьи труды представляют собой единство методологии, теории и истории литературы, ввел понятие субъектной организации произведения как важнейшего средства выражения авторской позиции^[2]. Субъект речи и сознания, «открыто организующий своей личностью весь текст, называется рассказчиком»^[3]. По мнению А.И. Горшкова можно сделать следующее заключение: образ рассказчика, создается автором, поэтому он не перечеркивает и не исключает образ автора. Значит, образ автора присутствует в образе рассказчика ^[4] и выражает свой взгляд на действительность, «надевая языковую маску»^[5] рассказчика.

Малая проза 1920-х годов, став логическим продолжением литературы рубежа веков, унаследовала её поиски уникальных способов выражения авторской позиции. В этот период плюрализм в малой прозе обнаруживается не только в разнообразии первичных субъектов речи, но и в содержательно-субъектной организации текста. Субъектная неоднородность текстового полотна рассказов проявляется в связи с широким использованием синтетических форм повествования, связанных с задачей непрямого выражения позиции автора. Организуя нетрадиционное литературное повествование, автор отражал особенности жизни человека, оказавшегося субъектом речи.^[6]

Стремление к творческому эксперименту не стало исключением и для группы молодых писателей, решивших посвятить свою жизнь новой, советской литературе, поэтому невероятный успех творческой группы «Серапионовы братья» был не случаен. Одним из самых энергичных участников этой группы был Лев Лунц^[7]. В. Каверин вспоминал: «Он не вошел, а стремительно влетел в литературу…»^[8]. Лев Лунц писал трагедии, рассказы, критические статьи, фельетоны. «Его влияние признавал Каверин, у него кое-что заимствовал Зощенко, его богатую одаренность высоко оценил Е Шварц»^[9]. Произведения его были впервые изданы в 60-х годах за рубежом, а в России увидели свет только в 90-е годы. В 2003 году в Санкт – Петербурге вышел сборник «Обезьяны идут!», его можно считать самым полным собранием сочинений Лунца, но тираж издания был не велик, поэтому по сей день произведения Л Лунца практически не доступны широкому кругу читателей. Рассказ «Исходящая №37», написанный со щедринской смелостью в начале 20-х годов, и сегодня является злободневным.

Образ рассказчика является сюжетообразующим для рассказа Лунца. В основе сюжета лежит рассказ чиновника. С помощью гипноза он мечтает превратить людей в бумагу, чтобы удобнее было манипулировать ими. Как «настоящий коммунист» чиновник проводит опыт на себе, посредством самовнушения превращает себя в деловую бумагу «Исходящая № 37». Словосочетание подразумевает наименование документа. Подзаголовок «Дневник Заведующего канцелярией» уточняет жанровое определение текста. Из делового документа он превращается в текст исповедального характера. Заглавие и подзаголовок образуют конфликт жанровых обозначений произведения. «Исходящая» - это официальная бумага о выходящей информации, а дневник – это записи исповедального характера. Личный документ становится свидетельством «бюрократизации» сознания, превращается в официально-деловую бумагу, похожую на подробный рапорт о воплощении идеи превращения «несознательного элемента в высшую материю» - «бумагу небольшого формата»^[10] [с.24]. Дневник превращается из личного документа в торжественный рапорт государственной системе: «Мощным, идейным, бумажным войском мы завоюем весь мир…<…> Все люди – равны, иными словами, все люди бумажки. Идеал человечества достигнут. Светлое будущее ждет трудящихся в космическом масштабе. Весь мир – единая бумажная Республика»[с.28]. Судя по особенности письменной речи человека, ведущего дневниковые записи, мы можем сказать о его принадлежности к определенной социальной группе людей, занимающейся делопроизводством и канцелярским видом труда. Речь чиновника носит все стилевые черты официально-деловой речи. Точность, как в законодательных текстах, проявляющаяся в ограничении синонимической замены повторов слов делового стиля «…подорвать престиж означенной партии в глазах означенного элемента»[23]. Такими повторами оформляются не только предложения, но абзацы записей, повествующих о буднях Политпросвета или личной жизни героя: «…вбежала моя жена в сильном возбуждении. Щеки ее пылали, и грудь вздымалась. Она сообщила, что в нашем доме поселился гипнотизер, который показывает чудеса. На это я строго возразил ей, что, согласно соответствующих распоряжений, никакие чудеса невозможны. Но жена моя продолжала находиться в сильном возбуждении, щеки ее продолжали пылать, и грудь продолжала вздыматься»[22]. Еще одна черта официальности – стандартизированность. Речь героя по своему характеру – нетворческая, лишена индивидуальности. Много канцеляризмов («спешу отметить», «дабы удостовериться»). Необходимо указать и на стереотипность построения текста. Записи от каждого числа похожи друг на друга как одинаково оформленные докладные: «2-го января 1921г. Сегодня в двадцать минут третьего…»[21]. Средством связи предложений в тексте являются слова, употребляемые в деловых бумагах: «Сегодняшний день я считаю великим днем, ибо сегодня меня осенила мысль…»[21]. Оформление речи чиновника выполнено при помощи вводных слов, обеспечивающих порядок и очередность мысли: «Во-первых, этим облегчается…»[24]. Выводы, автор оформляет, как в официальных отчетах: «Итак, великое свершилось…»[27]. Официальной чертой речи героя является и предписывающий характер, который выражается в использовании «цепочки» инфинитивов: «должна прославить мое имя и заслужить мне вечную благодарность…»[28]. Для усиления категоричности используются стилистически окрашенные наречные слова: «Немедленно изложил».

Всё это приводит к несоответствию: с одной стороны дневник, требующий исповедального характера записей, а с другой официально-деловое оформление словом мыслей и поступков.

Как высокопоставленный чиновник Исходящая в курсе всех событий государства, он - участник собраний, преклоняется перед «горячей речью» Начальника, да и собственные его записи очень близки монологу публичного оратора. Необходимо отметить широкое использование общественно-политической лексики, идиом как определенных примет времени: «самодеятельность масс», «сознательный элемент», «Азбука Коммунизма», «базис коммунистического строительства». Целью публицистической речи является убеждение, которое невозможно без эмоционального воздействия на читателя, отсюда в речи чиновника такие эмоциональные обращения: «О, серп и молот! Последняя моя мысль о вас!» [26]. Ежедневные записи, по мнению психологов, учат вниманию к себе, развивают навыки самоанализа, вырабатывают дисциплинированность. Перечитывание прошлых записей может помочь автору увидеть себя со стороны. Вот такое любование собой со стороны можно отметить и у субъекта речи данной повествовательной формы. Его слово обращено к «благодарным потомкам», оно «красуется» перед ними: «наше дорогое Отечество», «наша молодая Коммуна». Стиль речи чиновника эклитичен. Пространная синтаксическая конструкция включает в себя разные стилистические образования, приводя фразу к необычному разрешению ситуации: «можно превратить человека в корову и разрешить этим молочный кризис»[23], «женщина есть материя более низкая, чем мужчина, и должна быть обращена в бумагу худшего качества»[25]. В создании образа рассказчика писатель учитывал опыт своих великих предшественников. Например, Акакий Акакиевич Гоголя или Макар Девушкин Достоевского, они продолжают тему «маленького человека» в литературе. Оба героя вызывают неоднозначное к себе отношение: сочувствие, жалость, неприязнь. Чиновник из рассказа Л Лунца относится к себе с уважением, знает свое дело: «…обнаружил непорядок у журналистки, заключающийся в том, что бумаги распределены у ней по 43, а не по 42 регистраторам»[21]. Исходящая не придирается к подчиненной, а искренне огорчен непорядками в его ведомстве: «весь день прошел у меня в неприятностях»[21]. Чиновник – приверженец порядка в канцелярии, в бумагах, в мыслях. Как и Башмачкин Н. В. Гоголя, чиновник Лунца по-настоящему счастлив и начинает замечать мир вокруг себя, лишь добившись своей цели: превратившись в бумагу, но от этого в нем не просыпаются человеческие чувства, как это произошло с Акакием Акакиевичем, а наоборот гаснут: «…за окном чирикают пташки. Великое свершилось! Чувствую, что на мне что-то написано…» [27] Даже в состоянии бумажного существования, добившись своей цели, он остается Заведующим канцелярией. Не меняется ни стиль речи, ни образ мысли чиновника. Он превратился в «колесико» государственной машины и обладает мышлением и мировоззрением, которое приемлет этот механизм.

Казалось бы, чиновнику принадлежит в рассказе субъектно-определяющая роль. Но если обратиться к содержательно-субъектному строю текста, то можно сделать другой вывод. Автор дневника не изменяет и не корректирует речь инструктора Баринова, а лишь воспроизводит ее. Вот за этим-то отбором и воспроизведением того, что и как говорит Баринов, стоит, на наш взгляд, автор как носитель концепции всего произведения. Именно он заставил передавать слова Баринова только так, а не иначе. Именно автор сделал возможным субъектно (через речь) выявить мировосприятие чиновника-бюрократа и реально, критично воспринимающего действительность инструктора. Эти два субъекта речи представлены как два полюса одного сознания. Не случайно между ними постоянно вспыхивают споры. Читателю дан масштаб для оценки персонажей, благодаря авторской иронии: «Докладчиком выступил сам Начальник, указавший, что суть разногласий сводится к тому, что тов. Ленин не согласен с тов. Троцким. Речь Начальника была встречена восторженно. Но клубный инструктор Баринов заявил, что необходимо разъяснить, в чем именно заключается разногласие, а не голосовать, ничего не зная» [27]. По воле автора, именно он уничтожает бюрократический «изыск», появившийся в результате «приключения» чиновника. Так уточняется авторская оценка бюрократизма, который, едва зародившись, быстро вырос, цепной реакцией распространился по организациям и до сегодняшнего дня преследует граждан бюрократической волокитой.

«Хронотоп как формально-содержательная категория»^[11] также обусловливает соотношение – категория автора, образ рассказчика. В произведении соотносятся разные аспекты художественного времени: время бытовое, биологическое и социально-историческое, органично взаимодействуют в тексте повествования. Биологическое время охватывает 12 суток, в течение которых разворачивается фабула рассказа. Мы точно знаем, когда происходит действие: год, число, месяц, время суток, иногда время указывается более точно: «В 2 часа Начальник Политпросвета вызвал всех ответственных работников в свой кабинет…»[24]. Прошлое, настоящее и будущее время биографии героя представлены в произведении. О прошлом мы знаем со слов чиновника: 20 лет еще до революции прослужил в Сенате. Настоящее время подано очень подробно. Оно находится в фокусе внимания автора, рассказчика и читателя, в настоящем происходит основное действие. Настоящее время направлено на будущее: «…заслужить благодарность со стороны пролетарских потомков»[28] Герой относится к времени бережно, с уважением, считая соблюдение точности показателем порядочности, преданности службе: «На службу я пришел ровно в 10 часов. К величайшему своему негодованию, обнаружил, что никого из служащих на местах нет»[21]. Особенно трепетно герой начинает относиться к времени, когда превращает себя в бумагу: «требуется три или четыре часа полной тишины…»[25]. Время движется своим чередом для героя и в состоянии бумажного существования: «Слышу, как за стеной шумят уборщицы. Сейчас начнется присутственный день»[27]

Исторический ветер времени врывается в здание произведения с первых строк. Государство разрывает экономический кризис, «борьба с преступниками и с женщинами, не приобщенными к труду»[25]. При помощи слова чиновник раздвигает свой мир и объясняет будущему читателю, что гражданская война для России была тяжким испытанием: «борьба на всех фронтах с гнусными врагами, пытающимися удушить наше дорогое Отечество…»[24], сражения красноармейцев с «белыми разбойниками»[25]. Так чиновник воспринимает и подаёт «потомкам» историческое время, его слово не дает полутонов, у него все разделено на «наше» и «не наше». Тоталитарный режим уже окреп, государственная машина сформировала у многих социальных единиц нужное ей мировоззрение, гражданскую позицию и способ социального поведения: «Темно. Тихо. На стене тикают часы. Клубный Инструктор Баринов куда-то исчез. Он, наверно, ушел с дежурства. Нужно подать рапорт Начальнику»[28]. Подозрительность, доносы, которые станут в последствии гениальным изобретением государства и достигнут апогея в 1937 году, зарождаются уже сейчас в социальном мышлении бюрократа, и это предвидел молодой писатель. В исповеди чиновника, превращенного государством в «винтик» бюрократической машины, предстает чудовищное тоталитарное государство. Мир чиновника сужен, а мысли его направлены на благо государства, мышление подчинено государственному стандарту. Так должен мыслить настоящий партиец: «Все люди - равны, иными словами, все люди – бумажки…», без «потребностей, свойственных человеку». [28]

Художественное время неразрывно связано с художественным пространством. Художнику, писал М. М. Бахтин, свойственно «умение видеть время, читать время в пространственном целом мира и <…> воспринимать наполнение пространства не как неподвижный фон <…>, а как становящееся целое, как событие»^[12]. В рассказе Л Лунца явно выражено бытовое и государственное пространства. Бытовое пространство – это учреждение Политпросвета, с его кабинетами и комнатой Начальника. Чиновник вписан в привычное для него пространство, которое определяется уже подзаголовком рассказа. После службы его жизненное пространство сужается до стола: «Придя домой, сел за стол и принялся за составление докладной записки…»[22] и постели. Но кровать – это не место для сна, а «плацдарм» для опыта по превращению себя в бумагу: «лег на кровать и начал думать о том, что я бумага»[26]. Постепенно все жизненное пространство героя сужается. На службе оно сужено до канцелярского стола, где продолжается опыт и где появляется новый документ – Исходящая №37. Зато герой начинает осознавать природное пространство: «Я один во всем Политпросвете. Только за стеной завывает ветер…»[26] Бытовое пространство обозначено самим героем буквально двумя понятиями: «на службу пришел ровно в 10 часов…», «Придя домой…», причем одно плавно перетекает в другое, например, на службе: «Тогда я отошел к своему столу и начал писать рапорт Начальнику…»[22], дома: «Придя домой, сел за стол и принялся за составление докладной записки»[22].

Государственное пространство предстает с первых слов Исходящей в записях его дневника. Оно важнейшее, все остальное подчинено ему и является неважным и второстепенным. Поэтому бытовое пространство представлено так скудно, а природное начинает смутно осознаваться только тогда, когда свершилось «великое открытие» во благо государства. За строками дневника лежит Россия: «…после трех летней гражданской войны Россия перешла, наконец, к мирному строительству…»[21]. Произведение одновременно мало и велико. Это сделано при помощи слов, слова строят модель мира. Благодаря слову мы перемещаемся по различным учреждениям, которые в то время бытовали в поле государственного пространства: Дворец Труда, куда отправляли «дезертиров означенного труда» за опоздания на службу; Совнарком, куда решил Исходящая подать докладную записку о перестройке граждан «на новых началах»; Комиссариат Здравоохранения, разрешивший сеансы гипноза; Авто-Гуж, где трудились приговоренные к принудительному труду. «Приговоренного к принудительным работам сделать лошадью и сдать в Авто-Гуж»-, мечтает чиновник. Так слова расширяют мирок чиновника до государственного масштаба. Художественное пространство произведения расширяется от письменного стола до мирового пространства в мечтах героя: «…Весь мир – единая бумажная Республика» [28].

В произведении не названо определенных или реальных географических локаций, что говорит о серьезной степени обобщения в изображении художественного пространства.

Избранная Львом Лунцем повествовательная форма придает изображаемым событиям печать достоверности. Рассказ Лунца написан в виде шутки. Произведение подано в дневниковой форме, повествование ведется в сказовой манере. Но это пародийный, иронический сказ. Пародия на стиль и на жанр переходит на идейное содержание и нападает на него «под забралом пародирования художественных средств»^[13]. Хотя прямое авторское слово практически исключено, авторское «я» не просто присутствует в рассказе, но, доминируя, пронизывает и организует все повествование.

Автор дает «декодированное»^[14] название произведению, называя героя словом «исходящая». Субстантивированное причастие женского рода указывает на отсутствие половой идентификации чиновника, которого ничего не интересует кроме навязчивой идеи, доходящей до одержимости. Автор пользуется тем названием, которое дает себе герой, но в гиперболизированном, ироническом смысле. Исходящая – это лишь один из немногих бланков, регистрирующих исходящую корреспонденцию. Автор, подчеркивает этим названием, что дневник бюрократа столь же «ценен», что и бланк по учету исходящей корреспонденции, а сам чиновник, как личность, ничего собой не представляет для блага общества, его образ олицетворяет ненужную исходящую информацию.

Оформляя оценочную позицию основного субъекта речи, заставляя его говорить так и не иначе, организуя произведение по определенному принципу, давая рассказу название, автор выражает свою косвенно-оценочную позицию. Таким образом, во всей полноте авторская позиция выражается в субъектных и внесубъектных формах авторского присутствия, среди которых — «чужое слово», фабула, сюжет, композиция, хронотоп.

«Лишь в общей системе словесной организации и в приемах изображения <…> проступает внешне скрытый лик писателя»^[15].

Литература.

1. Корман Б. О. Практикум по изучению художественного произведения.- Ижевск, 2003, с. 32.

2. Леднева Т. П. Авторская позиция в произведениях М. Горького 90-х годов XIX века. – Ижевск, 2004, с.38-39.

3. Корман Б. О. Там же.

4. Горшков, А. И. Русская стилистика. М., 2001. С. 186.

5. Жолковский А.К. Михаил Зощенко: Поэтика недоверия.- М.: «Языки русской культуры», 1999, с 213.

6. Пономарева Е В. Феномен заглавочно-финального комплекса в русской новеллистике 1920-х годов. – Челябинск, 2007, с.3-8.

7. Евстигнеева А Л. Лев Лунц. Литературное наследие.- М.: Научный мир, 2007,с.9

8. Там же.

9. Там же.

10. Цитаты приводятся по изданию: Л. Лунц «Обезьяны идут!» Собрание произведений. – СПб.: ООО «Инапресс», 2003. Здесь и далее номер страницы указывается в квадратных скобках.

11. Бахтин, М. М. Эстетика словесного творчества. – М., 1979, с.205.

12. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М. :Искусство, 1979, с.255-261.

13. Там же.

14. Кожина Н. А. Проблемы структурной лингвистики. //Заглавие художественного произведения: онтология, функции, параметры типологии. М. : Наука, 1997, с.12

15. Виноградов В.В. О языке художественной литературы. – М., 1959, с. 477-492.

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/519206-statja-avtor-i-rasskazchik-v-proizvedenii-lva