Поэты Родины моей

В память о Павлович Ларисе Константиновне,

преподавателе Минераловодского педагогического училища

Литературно-музыкальная композиция

«Поэты Родины моей»

Поэты Родины моей...
Какие судьбы роковые,
Какие души золотые,
Какая искренность очей!

Подобно бойким удальцам
Они в созвучья не играли,
Другие думы не давали
Спокойно биться их сердцам.

То грянул гром, то взвился смерч...
Но жили гордо, хоть и горько,
Не берегли себя нисколько
И не взывали их беречь.

Теперь-то видится ясней
Их роковая обреченность,
Их страшная незащищенность
От негодяев всех мастей.

Истерзан светской суетой,
В раздумье Пушкин произносит:
- Пора! Покоя сердце просит...-
И отвергает сам покой.

За ним, предчувствуя беду,
И Лермонтов воскликнет с болью:
- Люблю... но странною любовью...-
Имея родину в виду.

«Выхожу один я на дорогу»

Он это место выбрал сам,

Он сам сказал: - За Черной речкой.-

Теперь, как место грусти вечной,

Оно навеки близко нам.

А Пушкин часто здесь бывал

И жил не раз с семьей на даче.

И дачу ту, стань побогаче,

Он постоянно бы снимал.

Он так любил бродить вокруг -

В лесу дышать и думать легче,

И вроде далеко-далече

Жестокосердный Петербург.

И, полон мыслей, полон сил,

Он забредал все дальше, дальше

И каждый раз своей Наташе

Цветы лесные приносил.

Да, он жену боготворил

И счастлив был лишь с ней одною,

Был восхищен ее любовью

И той любви достоин был.

А как берег он Натали!

И ставка делалась на это,

Когда любимую поэта

Придворной сплетней оплели.

Ведь знали: Пушкин не смолчит!

Еще бы! Он такой ранимый.

А честью женщины любимой

Он больше жизни дорожит.

И гулко грянула беда,

И пусто дуло пистолета...

Но повторись судьба поэта -

И он бы вновь пришел сюда.

И вот - за жизнь его в тревоге -

Уже гудит толпа на Мойке,

А он в огне. Он просит пить.

К нему склоняется жена.

Она прийти в себя не может:

- Ах, Пушкин, Пушкин! Боже, боже...-

И снова в доме тишина.

Он видит свой рабочий стол:

Чернильницу, бумагу, перья -

Все ждет поэта вдохновенья,

И Пушкин сдерживает стон.

Он знает: пройден путь земной.

Всесильный доктор не поможет.

Как не подумать: "Кто же, кто же

Продолжит начатое мной?"

И эта дума так горька...

Но в мире - грубом и неверном -

Всем роковым своим примером

Он воспитал ученика.

Уже, по-русски прям и горд,

Предельно нетерпим к бесчестью,

Так потрясен кровавой вестью,

В России Лермонтов встает.

Он под ударом оказался,

Совсем молоденький корнет,

Поскольку первым отозвался

И бросил в свет: – Погиб поэт...

В порыве юности горячей

Он сам ещё не сознаёт,

Что жизнь уже пошла иначе,

От этих слов ведя отсчёт.

Пройдясь пером по жгучим строфам

И посмотрев картинно вдаль,

Уже с кровавым Бенкендорфом

О нём подумал государь.

И, понимавший в чём крамола,

С приказом царским вскрыв пакет,

Бесстрашный генерал Ермолов

Махнул в сердцах: – Погиб поэт...

Но Лермонтов не падал духом.

Покинув свой родимый дом,

Он распрощался с Петербургом

И не раскаялся ни в чём.

Он с высшим светом не рядился,

А заклеймил тот гнусный свет.

И как поэт он сам родился,

Когда сказал: – Погиб поэт...

Эту гордую русскую славу

Даже ссылкой убить не смогли...

На покатые плечи Бештау

Угнетающе тучи легли.

Где безлюдней тропинки и круче,

На июльской вечерней заре

Русской армии дерзкий поручик

Всё бродил по Железной горе.

И была бы приятней прогулка

Среди трав, родников, синевы –

Будь хоть весточка из Петербурга,

Хоть бы несколько слов из Москвы.

Это мучило и удручало –

До чего на душе тяжело!

Экстра-почта письма не примчала,

И с обычной оно не пришло.

Дни теперь непрогляднее ночи.

Как умеют в России пытать!

Где-то бабушка снова хлопочет,

Сбилась с ног. Перед кем хлопотать?!

Разве чья-то поможет порука?

Все мольбы её слёзные – зря...

Даже имя любимого внука

В содроганье приводит царя.

И недаром в его карауле

Так услужлив изысканный сброд –

От черкесской ли, русской ли пули,

Пожелай он, любой упадёт.

И поручик, присев на опушке,

На закатное солнце глядит.

Он готов. Он ведь знает, что Пушкин

Был не только Дантесом убит.

Романс «Выхожу один я на дорогу»

Как зол был Лермонтов, как зол,

Когда смотрел на мир придворный –

Бездушный, чопорный, притворный –

России-матушки позор.

Как прав был Лермонтов, как прав,

Когда клеймил пустой и гнусный

Тот пышный двор – насквозь нерусский –

И царедворцев дикий нрав.

Как чист был Лермонтов, как чист,

Когда, злословьем возмущённый,

Он покидал их бал никчёмный

И брал бумаги чистый лист.

Как горд был Лермонтов, как горд,

И по-иному жить не мыслил...

Ещё немного – грянет выстрел,

И он в бессмертие падет.

Поручик пылок был, и смел,

И горд отвагою своею,

И честь высокую имел –

Не просто фразу "честь имею".

Он у барьера вверх стрелял,

И, что иначе он не может,

Сам Бенкендорф прекрасно знал,

Все знали. И Мартынов тоже.

Жестокость Лермонтов читал

В его глазах, когда при встрече

Тот эполетами блистал,

Поскольку больше было нечем.

Померк зловеще белый свет,

Исчезли горы в тучах грозных.

Он первым выстрелил, поэт,

Но не в Мартынова, а в воздух.

И, полон мужества и сил,

С тоской отвергнутого сына

В буквальном смысле повторил:

– Прощай, немытая Россия...

Когда под ливневым дождём

Безжизненное тело стыло,

С небес такой срывался гром,

Что Петербургу слышно было.

Вот иду я по той тропинке.
Где когда-то бродил поэт.
Где он в яростном поединке
Грудь подставил под пистолет…

Став навек ему пьедесталом,
От ущелий до горных круч
Завернулся Машук усталый
В черный траур грозовых туч.

И осипшим ручным медведем,
Что хозяина потерял,
Над ущельями воет ветер,
Залетая на перевал.

Камни шепчутся возмущенно:
Как стерпели друзей сердца?
Как оставили неотмщенной
Благородную кровь певца?!

Почему же никто – от имени
Оскорбленных людских сердец! –
Не сумел возвратить Мартынову
Тот проклятый его свинец?!

Почему (бог с ним, с пистолетом!),
Не пугаясь опальным стать,
Гневных строчек «На смерть поэта»
Не посмел никто написать?!

Романс «Гори, гори, моя звезда»

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/587744-pojety-rodiny-moej