Статья «Приметы войны в произведениях Е. И. Носова»

«На рассвете меня будили журавли…»- так начинает свой рассказ «За долами, за лесами» Евгений Иванович Носов. В их крике ему всегда слышалась некая печаль, в нем «было что-то глубинное, как в сильном женском меццо-сопрано, какой-то русалочий полувопль, таинственный и печальный». Не слышит его бабка Евдокия, которая говорит: «А я и не слышу…Глухая стала…А то, может, и обвыклася. Всю-то жисть кричат дак…»Наверное, все-таки обвыклась…

Журавлиный крик как образ проходит красной нитью не только через этот рассказ Е.И.Носова. Он незримо присутствует в каждом его произведении. Журавли «беззвучно махали широкими крыльями, время от времени гортанно перекликаясь, и голос их, протяжный и печальный ,казалось, заполнял собой все небо и всю землю, проникал в самые глухие лесные чащи и в самые бездонные глубины озер». Их крик проникал в самое сердце Е.И.Носова, напоминая ему о погибших товарищах. Никогда в его душе не затихала эта боль. Потому и будили его журавли, и слышал он в их крике печаль. Не обвыкся еще. И не обвыкнется. Ибо это удел всех, кто прошел дорогами войны и остался жив.

«Свое слово о войне Е.И.Носов сказал поздно»,- так примерно говорят о нем. И они неправы. Как же они неправы! Так может говорить лишь человек, знакомый с творчеством писателя лишь понаслышке. Война в каждом его произведении. Только в разном обличье. Она- в трудной послевоенной жизни, когда главной силой были бабы, дети и старики, она- в воспоминаниях оставшихся в живых, она- в горьком вдовстве…Всюду мы видим ее приметы. Приметы войны в произведениях Е.И.Носова. Это отдельная тема. И все же перелистаем страницы его произведений, чтобы еще раз в этом убедиться.

В рассказе « В чистом поле за проселком» кузнец Захар, после смерти которого осиротела деревенская кузница,- бывший солдат. «Три его медали(он на войне служил сапером)школьники несли на красных подушечках».

Хранит каждый уголок души и сердца память о погибшем муже героини рассказа «Во субботу, день ненастный». «Да сразу-то не убило. На побывку опосля ранения приезжал…А уж потом его, под самый конец». Вспоминая о его умелых, мастеровых руках , она- вся разрумянилась, запылала худым темным лицом и сквозь заветренность и не в пору ранние морщины пробилось что-то далекое, девичье, какое-то стыдливо-радостное смущение». Раскрывая свою душу, женщина словно воочию вернулась в довоенное прошлое, когда была счастлива. Она бережет фуганок, оставшийся от мужа. «Вот все берегу…От самой войны… Просили продать- не продала…Стамески да коловоротья, мелочь всякую- так Витька порастаскал, позабельшил, не углядела. Бывало, ругаюсь: «Витя, сынок, да что же ты делаешь, струмент растаскиваешь. Работать пойдешь, как батька. Где тади возьмешь какой струмент? Отец его по штучке собирал да копил…А уж и вырос Витька, а не заинтересовался етим. Оно если бы при отце, дак видел бы, как тот работает. Может, и поимел интерес. А так, что ж, лежит мертвый струмент, сам он ничего не покажет, не расскажет…Не привилось ему отцово. Так вот и висит на стенке. И не нужен, а продать чегой-то не могу, чегой-то жалко…! Висит на стенке… Как самая дорогая реликвия, как пожелтевшая от времени фотография, дороже которой нет ничего на свете. Это память о погибшем муже и отце. Оттого и жалко, что «струмент» этот – часть ее души, а может, и вся душа, которая и жива-то потому, что он все эти горькие вдовьи годы согревал ее воспоминанием о муже. В одном лишь ошибается моя героиня, что сам он ничего не покажет, не расскажет». Он уже рассказал. И эта реликвия дороже всяких слов.

Председатель колхоза Павел Чепурин из повести «Шумит луговая овсяница»- бывший фронтовик. «Был он еще молодой. Но уже успел навоеваться , схлопотать контузию и шрам от виска до подбородка». Война оставила свой след не только на его лице, но и в душе. С нее словно начался в его жизни другой отсчет времени, поэтому и не может он пробиться сквозь войну, чтобы вспомнить свои мальчишеские годы. «А я другой раз силюсь представить что-нибудь из тех лет, закрою глаза и вижу совсем не то…Какие-то балки огненные рушатся…Люди бегут…Черные против огня…бегут и падают…» Годы те, по признанию самого героя, «остались по ту сторону» И не связываются они с теперешними потому, что Павел Чепурин пошел на войну мальчишкой, из девятого класса, в семнадцать лет. «Перевязал веревочкой свои физики-химии и потопал… Думал, приду-доделаю…Я даже девчатам письма не писал: не успел завести»,- делится он с Анфиской. Ушел на войну мальчишкой, а вернулся взрослым, потому что хлебнул и повидал столько, сколько с лихвой хватит на всех, кто не видел войны. Осознавая это, Павел говорит: « Из детства вынырнул прямо взрослым парнем. Минуя юность». Память героя бережно хранит, как пришел он с войны домой, как обступили его мать и сестренки, как «набежали родственники: одни бабы». Из семьи Чепуриных ушло на войну девятеро. И все остались там. «От самой Польши до Москвы могилы Чепуриных тянутся. А потом еще в обратном порядке».

Неуловимой печалью проникнут рассказ Е.И.Носова «И уплывают пароходы, и остаются берега». Его герой Савоня ощущает потребность быть среди людей. «Он не числился ни в каком штате… Появлялся же он здесь по потребности своей тоскующей и общительной души, как заводятся обычно на Руси такие люди подле шумных и толкучих мест». И, как пишет автор, «теперь уже немногие помнят, как на Троицу сорок четвертого об двух костылях с тощим вещмешком за плечами, в котором погромыхивали два кирпича ячневого концентрата, кисет сэкономленного пиленого госпитального сахара да топор, выменянный у одного дедка в Ярославле, где пребывал на излечении, Савоня сошел на отчий берег». С тех пор много воды утекло: выросли и разлетелись дети, умерла жена Ульяна… А вместе с ней «отошла» и часть Савониной души. В тот день «хмурым небом летели журавли, вскрикивая прощально». И вновь журавли… Как символ печали и скорби.

Обелиски… Еще одно напоминание о войне. Сколько их по всей нашей необъятной России! Не счесть. Это то немногое, что могут сделать живые для павших: увековечить их память. Об открытии обелиска идет речь и в повести Е.И.Носова «Шопен, соната номер два». Для ребят из заводского оркестра, которые приехали играть на его открытии, это рядовой случай. А вот их руководитель дядя Саша знает не понаслышке, что за этим обелиском… Тридцать лет назад здесь разгорелась небывалая битва: «В августе сорок третьего, будучи молодым лейтенантом, тогда еще просто Сашей, он заскочил на несколько дней домой и успел захватить следы этого побоища на южном фасе». Видел он тогда, как к маленькой станции Прохоровка свозили изувеченные танки, которые образовали гигантское кладбище. «Теперь этого танкового кладбища нет. Оно распахано и засеяно, а железный лом войны давно поглотили мартены. Заровняли и сгладили оспяные рытвины от мин и фугасов, и только по холмам остались братские могилы». Осталась еще одна примета войны, которую минуют «плуги, оставляют нетронутыми рыжие плешины среди пашни»; пастухи, выгоняя скот, не дают ему «топтать куртинки могильной травы». Иногда « просеменит меж хлебов к такому месту старушка из окрестной деревни, постоит, склоненно, в немом раздумье…» И сам дядя Саша, случалось, набредал на такой островок, подолгу сидел здесь в долгом молчании, и казалось ему, что «зарытые в землю кости все прорастают то тут, то там белыми обелисками и будто сам он…прорастает одним из них». И вот пророс один из таких обелисков. На ег о открытие пришли бывшие фронтовики из здешних деревень. «Старые солдаты, смущаясь, исподволь разглядывали друг на друге боевые награды». Говорит речь старый военком, которого хорошо знают фронтовики. «Еще в самом начале войны …он потерял семью-жену и двух девочек…» Дядя Саша не слышал того, что говорили, он все еще вчитывался в «имена людей, никому здесь не известных и уже давно не существующих, заглянувших в сегодняшний мир спустя много лет в виде знаков алфавита». Говорили много, но никто не сказал лучше «женщины, видно, из колхозниц - в зимней суконной шали, с заветренным лицом» : «Я вам так скажу, товарищи, моих полегло двое. А я хоть и живая, а тоже поранетая на всю жисть…» Выдохнув эти слова, она «вдруг закрылась грубыми негнущимися пальцами, какие бывают от бурака и стылой осенней земли». А затем, не найдя больше слов, но все еще во власти своей старой боли «вдруг подхватила мальчика, подняла под мышки и, повернув его к обелиску, выкрикнула в полуплаче:

- Смотри, Витька! И запомни! Вот она какая, война.

Хочется долго-долго молчать после слов этой женщины. Она выразила боль всех матерей и вдов, чьи сыновья и мужья полегли на полях сражений. Дядя Саша в финале повести играет со своими ребятами для таких же вдов шопеновскую сонату. Старая женщина, потерявшая в войну мужа и всех сыновей, «отрешившись от других и от самой себя, затаенно и благостно вбирала эту скорбь и эту печаль раненой души неизвестного ей Шопена таким же израненным сердцем матери». Потому что «именно об этой сонате кто-то, тоже великий, сказал, что скорбь в ней не по одному только павшему герою». Вечная скорбь матерей и жен - вот еще одна примета войны в произведениях Е.И.Носова.

Приметы войны в каждом его произведении. Их не может не быть: пока он жив, пока живы ветераны-фронтовики, для них всегда будут кричать журавли, будить их по утрам, «и голос их, протяжный и печальный», всегда будет звучать как реквием по погибшим товарищам. Помните, как в песне:

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей…

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/127937-statja-primety-vojny-v-proizvedenijah-einosov