Исследовательский проект «Язык и образы фольклора в сказке А. С. Пушкина»

Районный конкурс учебно-исследовательских

проектов школьников «Эврика, ЮНИОР»

Сказки А.С. Пушкина и народная культура

Выполнена

Залуцкой Анастасией

ученицей 9 класса «А»

МБОУ СОШ № 6

Кущёвского района

Научный руководитель

Просучкова Марина Геннадьевна

учитель русского языка и литературы

МБОУ СОШ № 6 ст. Кущёвской

2012 г.

Сказки А.С. Пушкина и народная культура

Краткая аннотация

Многие пушкинские строки, и прежде все его сказки, настолько нам знакомы, что кажутся совсем обычными. Но как заметил однажды А. Т. Твардовский, если Пушкин приходит к нам с детства, то мы, по-настоящему, приходим к нему лишь с годами. И тогда за такими привычными словами встают родной быт, отечественная культура, поэтическое мировосприятие, уходящее корнями вглубь веков.

Таким образом, для нас вопрос о памятниках народной поэзии тесно сливается с проблемой национального самоопределения и исторического пути развития русского народа. А изучение старинных песен, сказок необходимо нам для совершенного знания свойств русского языка.

Данная учебно-исследовательская работа представляет собой попытку создания историко-лингвистического комментария к «Сказке о царе Салтане…» А.С.Пушкина.

Ключевые слова: мифологемы, слова-образы, слова с национально-культурной семантикой.

Сказки А.С. Пушкина и народная культура

Оглавление

I Введение.

Национальное видение через мифопоэтическую образность.

II Основная часть. Образность «Сказки о царе Салтане…».

Первоисточники сказки.

Гвидон.

Зелёный дуб.

Остров Буян.

Царство славного Салтана.

Сватья баба Бабариха.

Царевна Лебедь.

Белка.

Черномор.

Оборотничество князя.

Сказано – сделано.

Там русский дух, там Русью пахнет…

III Заключение.

Сказка ложь, да в ней намек! Кто познает - тем урок.

Введение

Говоря о русской народной волшебной сказке, отметим, что сказка содержит в себе древнейшие мифы, но эти мифы потеряли уже смысл в позднейших поколениях. В русских народных сказках нас интересуют те мотивы, которые являются абсолютными аналогами древних мифологических сюжетов или расшифровываются на их основе.

В связи с этим мы обратились к поэтическим сказкам А.С. Пушкина.

В.Я. Пропп подчеркивал, что: «В истории русской художественной культуры Пушкин был первым человеком, который от простой крестьянки стал записывать сказки с полным пониманием всей красоты народной сказки».

Причем следует отметить, что А.С.Пушкин воспринял не только красоту чисто литературной формы сказок, но и ту их глубинную сущность, то порой непонятное и таинственное в их образном строе, что он бережно сохранял и передавал в своих поэтических сказках практически без изменений.

Поэтому зачастую мы встречаем здесь такие образы, ситуации, символы, которые требуют специального анализа и расшифровки уже на уровне современных данных науки.

1

Откроем «Сказку о Царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре Князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной Царевне Лебеди», созданной А. С. Пушкиным через одиннадцать лет после «Руслана и Людмилы» в 1831 году. Поэт трижды записывал текст этой сказки: в Кишиневе (1822 г.), от своей няни Арины Родионовны (1824 г.) и еще один раз, в 1828 г., правда, источник остался неизвестен. Все это свидетельствует о том, что данный сюжет был достаточно широко распространен и стойко хранился в народной памяти.

В 1824—1825 гг. будучи в Михайловском, Пушкин записывает со слов Арины Родионовны сказку о Султане Султановиче и 34 его сыновьях: «Гости корабельщики рассказывают царю о новом государстве и о чудесном отроке. «Ах, говорит царь, — поеду посмотреть это чудо». «Что за чудо, - говорит мачеха, - вот что чудо: у моря Лукоморья стоит дуб, а на том дубу золотые цепи, а по тем цепям ходит кот: вверх идет — сказки сказывает, вниз идет — песни поет. Царевич прилетел домой и с благословления матери принес перед дворец чудесный дуб...».

Здесь стоит вспомнить русскую народную сказку «По колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре» из собрания А.Н.Афанасьева:

У царя и царицы три дочери – три родные сестрицы. Они идут на посиделки к бабушке-задворенке, где старшая обещает, если на ней женится Иван-царевич, вышить ему ковер-самолет; вторая сулит подарить кота-баюна, а третья – родить девять сыновей – «по колена ноги в золоте, по локти руки в серебре, по косицам часты мелки звездочки». Иван-царевич женится на младшей царевне. Во время его отъезда царевна родила трех из обещанных девяти сыновей. Но Баба-Яга отобрала у царицы детей, а взамен оставила трех щенят. Царевич рассердился, но в первый раз жену простил. Во время следующей отлучки Ивана-царевича его жена вновь родила, но теперь уже шесть сыновей. Зная, что может прийти Баба-Яга, она спрятала одного сына в рукав. Баба-Яга заменила пятерых мальчиков на щенят. Приехавший домой царевич приказал посадить жену в бочку, заколотить, засмолить и бросить в океан-море. Сын Марфы-царевны растет не по дням, а по часам. Бочку выбрасывает на мель. На берегу по их пожеланию «устроилось великое царство». К царевне и ее сыну приходят нищие. Затем они идут в царство Ивана-царевича и рассказывают о виденном чуде. Баба-Яга говорит, что у нее в лесу, у старого дуба, живет восемь чудесных молодцов – «по колена ноги в золоте, по локти руки в серебре, по косицам часты мелки звездочки». Узнав об этом, Марфа-царевна отправляет сына в лес, где в подземелье под старым дубом жили ее сыновья. Братья узнают хлеб, принесенный им от родной матери, и поднимаются на землю. Иван-царевич слышит от нищих о новом чуде и едет на него посмотреть. Узнает свою жену и сыновей, казнит Бабу-Ягу. Таков сюжет этой сказки.

Судя по всему, зачин «Сказки о царе Салтане» берет свое начало в древнейших пластах мифологии. Действительно, идея трех изначальных нитей, творящих все во Вселенной, трех богинь судьбы, известная еще ведической мифологической традиции, трех прях-Мойр древнегреческой мифологии, очень четко зафиксирована в сказке А.С.Пушкина.

Гвидон

Дальнейшее развитие сюжета свидетельствует о том, что именно ведические мифологемы легли в основу данной сказки. Вспомним, что сделали бояре с царицей-пряхой, матерью князя Гвидона и ее сыном-богатырем, «росшим не по дням, а по часам» (что обычному человеку не свойственно, а присуще только божественным персонажам, приходящим в человеческом облике в мир людей и обязательно возвращающимся в мир богов).

Сам образ Гвидона взят из распространённого в славянском фольклоре сказочного сюжета о юном Перуне-громовержце. У Афанасьева читаем, что царица, посаженная в кованную железными обручами бочку и пущенная в море, рождает в заключении сына-богатыря (Перуна) который растёт на по дням, не по чесам, а по минутам, потягивается и разрывает бочку на части. Едва не народившись, малютка уже является во всём могущественнее своей разящей силы. Так в сказочных образах трансформировались представления древних людей рождение молнии, с треском разрывающей тучу, ”небесную бочку”, плавающую по воздушному океану. В сказках Пушкина эти образы тоже сближаются: «Туча по небу идёт, / Бочка по морю плывёт».

Наши предки верили, что человеческая судьба зависит от того, как сориентируется человек в вечной борьбе, которую ведут на земле Белобог и Чернобог, стихии добра и зла.

Пушкинскому Гвидону тоже пришлось сделать свой выбор, когда перед ним развернулась противоборство светлых и тёмных сил, принявших образы белой лебеди и чёрного коршуна: «Смотрит-видит дело лихо: / Бьётся лебедь среди зыбей./Коршун носится над ней».

Царевич поражает коршуна с помощью лука, сделанного из ветви заповедного дуба. Дуб-дерево, посвящённое Перуну. А Перун был грозным гонителем тёмных сил, поэтому против лука, сделанного Гвидоном из Перуного дерева, бессильны злые чары.

В отличие от многих, широко распространенных сюжетов с вынужденным отправлением младенца в лодке, коробе, корзине и т.д. по водам (во имя его спасения или с надеждой на возможность такого спасения), здесь совершается целенаправленное убийство. Бояре «царицу... в бочку с сыном посадили, засмолили, покатили и пустили в Окиян». Отданный стихии воды Гвидон именно в бочке начинает стремительно расти, именно ему, а не его матери, подчиняются волны. И это закономерно, ведь само его имя – Гвидон – говорит о связи с водой, водными глубинами: древнеиранское Дон, Днепр, Днестр и русское слово «дно» – родные братья.

В дальнейшем сюжет строится таким образом, что убийство превращается в свою противоположность – вечную счастливую жизнь на чудесном острове Буяне, где сбываются все желания, где «все богаты, изоб нет, везде палаты».

Дуб зелёный

Образный комплекс «дуб-океан (море)» соотносится с народно-мифологическими верованиями: это один из неизменных зачинов во многих заговорах и молитвах. В славянской мифологии дуб представляет собой вариант так называемого «мирового древа» как важнейшего структурного элемента мифопоэтической картины мира. «Предание о мировом дереве, — пишет Афанасьев, — славяне по преимуществу относили к дубу. В колядке карпатских русов поется, что еще в то время, когда не было ни земли, ни неба, а только синее море (воздушный океан), — среди этого моря стояло два дуба». Афанасьев отмечает и ряд мифологических функций дуба: под ним вершили суд, решения которого считали волей божества; дуб обладал целебными, живительными свойствами, он давал вечную молодость, здоровье, красоту.

Миф о мировом древе входит в сказку о царе Салтане (1830), оформляя ее сюжет. Гвидон с матерью попадают на пустынный остров посреди океана, где «…видят холм в широком поле, / Море синее кругом, / Дуб зеленый над холмом».

Из дуба делается лук, с помощью лука спасается царевна Лебедь, с помощью царевны Лебеди возникает волшебное государство. Именно так и сообщают об этом корабельщики Салтану: «В море остров был крутой, / Ни привольный, ни жилой; /Он лежал пустой равниной; /Рос на нем дубок единый; /А теперь стоит на нем / Новый город со дворцом».

И город тоже особенный. Как отметил С. М. Бонди, «народный образ идеального, счастливого морского государства. На острове, где княжит Гвидон, «все богаты, изб нет, везде палаты», чудесная белочка создает богатства острова, надежная волшебная охрана охраняет его от внешних врагов».

Весной 1836 г. Пушкин познакомился с рукописными материалами книги И. П. Сахарова «Сказания русского народа», думая в одном из номеров «Современника» напечатать отрывки из нее. В книге Сахарова собраны заговоры, легенды, обряды, записанные непосредственно в народной среде. Популярными зачинами заговоров были следующие: «На море, на Океане, на острове на Буяне, стоит дуб...», «За морем синим, за морем Хвалынским, посреди Океан-моря, лежит остров Буян, на том острове Буяне стоит дуб...».

Общеизвестно, что в индоевропейской мифологии дуб – символ божества неба (грома и молнии). Дуб – дерево Перуна у славян, Перкунаса – у балтов, а в древнегреческой мифологии Зевсу (в наиболее архаическом варианте) поклонялись в виде дуба у воды.

Остров Буян

В русских сказках и былинах Русь это остров, окруженный со всех сторон мифологической огненной рекой Смородиной, производное слово от древнерусского смрад («дым»).

Известный российский лингвист О.Н. Трубачев предположил, что древнерусское фольклорное название языческого рая (священной земли) – Ирий дословно переводится как «Заречье», от древнегреческого слова Рео (водный поток, река). Священная или райская земля восточных славян, под названием Ирий, это земля, омываемая со всех сторон священной или райской рекой Смородиной.

В индоевропейской мифологии широко распространен образ острова Буяна, как священной мифологической земли – прародины данного народа. У каждого народа имелось свое название священного острова. Так мифологический остров Эритий – священная родина греков, остров Бхарата – родина индийцев, остров Фуле – родина кельтов (восточных германцев). Аналогичным образом для древнерусского народа его священная земля являлась священным островом Буян.

Северный писатель Н.М. Теребихин в книгах «Лукоморье» и «Сакральная география Русского Севера» пишет, что русскому народу было изначально присуще так называемое «островное мировоззрение». Наша Святая Русь представлялась «островом спасения» и мифологическим кораблем, плывущего в мировом океане. Русские поморы представляли Русь (всю землю - вселенную) кораблем – храмом святого Николая. В русских народных былинах и волшебных сказках Русь виделась кораблем, парящим в небесах.

После падения Константинополя, в русских церковных источниках Святая Русь стала называться единственным спасительным «островом мирового православия». В русских духовных песнях русская православная церковь называется «островной христианской церковью» - «домом Пресвятой Богородицы». В данном случае христианский образ Богородицы сливается с языческим образом богини Зари - Заряницы – «матери русского народа». В русской духовной песне из «Голубиной книги» образ Богородицы сливается воедино с образом богини Зари - хозяйкой языческого райского острова – острова Буяна.

Море-океан, остров Буян, дуб-стародуб или заповедный камень Алатырь, как обязательные элементы сакрального пространства, присущи огромному количеству русских народных заговоров.

Царство славного Салтана

При внимательном прочтении “Сказки о царе Салтане” приходит мысль, что и царство славного Салтана могло иметь не сказочные, а вполне реальные географические координаты.

Семён Курбский, князь Ярославский, в 1499 г. во главе пятитысячного войска через отроги Северного Урала вторгся на территорию севера западной Сибири - Юргу, в короткий срок покорил её. А возвратившиеся домой воины разнесли по Руси необыкновенные рассказы о чудесном Лукоморье, старшей старухе бабе-яге, избушках на курьих ножках, царевне лягушке, неумолимых белых кречетах, от одного взгляда которых умирают от страха лебеди, огромных вилкообразных собаках, на которых можно ездить верхом и много ещё всего, что со временем превратилось в те чудесные русские сказки…

Лукоморье-это географическое понятие, появившейся с лёгкой руки соратников Курбского, долго держалась в литературе о Сибири. В энциклопедическом словаре Гибнера, изданном в 1811г. , слово Лукоморье поясняется, что это провинция в пустынной Татарии, подвластной русскому царю. Она лежит по ту сторону р. Оби, в Азии, и простирается до Ледовитого океана.

В старину единственным, известным на Руси океаном, по которому можно было плыть на восток, был Северным Ледовитый, или как его называли Океан-море студёное. По нему ходили предприимчивые архангелогородцы на не больших корабликах за мехами в Лукоморье и Мангазею.

«Златокипящая Мангазея», город-крепость на реке Таз, заложенная в 1601г. стала заставой на морском пути с архангельского севера в Юргу и Сибирь. Возможно, именно сведения о таможенной службе предков в Верхотурье и Мангазее навеяли строчки: «Пушки с пристани палят, /Кораблю пристать велят…».

Картина таможенного досмотра тех давних времён передана весьма характерно. Корабельщики отвечают каждый раз по-иному, но в их ответах присутствуют общие черты, позволяющие определить географическое местонахождение «царства славного Салтана»: «А теперь нам вышел срок, /Едем прямо на восток, /Мимо острова Буяна, /В царство славного Салтана…».

Меха, или как их называли в старину, «мягкая рухлядь», были традиционным сибирским товаром, шедшим на Русь через Мангазею.

Сватья баба Бабариха

Говоря о сказке «О Царе Салтане», можно подчеркнуть, что А.С.Пушкин удивительно бережно обходился с мифологическим текстом, сохраняя все его детали, то есть делал то, что впоследствии требовал от писателей В.Белинский, убеждая их сказки, созданные народом, записывать как можно вернее под диктовку народа, а не подделывать и переделывать. Так, в «Сказке о Царе Салтане» А.С.Пушкин сохранил такой образ (как правило, утраченный в других вариантах этого сюжета у В.И.Даля и у Сахарова), как мать трех девиц-прях – «Сватья Баба Бабариха».

Этот образ мы встречаем в заговорах: «На море на Океане, на острове Буяне сидит баба на камне, у бабы три дочери: первая с огнем, вторая с полымем, третья руду заговаривает и ломоту». Вероятно, именно в этот древнейший круг образов и входят пушкинские сватья Баба Бабариха и ее дочери-пряхи в сказке «О Царе Салтане» («Но жалеет он (Гвидон) очей старой бабушки своей»).

В словаре устарелых, диалектных и других малопонятных слов, встречающихся в сборнике Кирши Данилова находим толкование сочетания слов баба Бабариха. Бабариха – баба (шуточно), то есть, истинная баба, баба вдвойне, или баба, которой слишком много.

Царевна Лебедь

Лебедь и сокол пришли из древнейших верований и обычаев человеческой предыстории. Люди не отделяли себя от природы, видели в животных и растениях себе подобных – защитников и союзников. Таких – «тотемных» - живых существ нельзя было убивать и даже обижать. «Не стреляйте в белых лебедей!» - это табу стойко держалось в народных традициях на протяжении тысячелетий. По русским поверьям, даже если только показать детям убитого лебедя, они непременно умрут. Принадлежность конкретного тотема какому-либо роду-племени проявляется, в частности, в особенностях одежды, головного убора.Так русский женский головной убор «кичка» по форме напоминает птицу, а его имя происходит от названия лебединого крика – кика (кикать, «кликать» «кричать»).

Тотемические образы лебедя, гуся, селезня (утки) наиболее архаичные. Они связаны с очень древними мифами о первородном яйце и птице, творящей мир.В русском фольклоре смутные воспоминания о золотом космическом яйце закодированы в сказке про Курочку Рябу и снесённое ею волшебное золотое яичко.По русскому космогоническому мифу, творцом Вселенной был селезень (гоголь-нырок), символически родственен лебедю. Он долго плавал по безбрежному океану, потом нырнул, достал со дна песок и сотворил из него весь мир.

Сказители повествуют, что лебедь был когда-то человеком, но затем из-за царивших в мире людей постоянных беспорядков и столкновений он стал просить Бога превратить его в птицу. Желание было исполнено, и появился лебедь.

Согласно древнерусским летописям и историческим легендам, сестра трёх братьев – основателей Киева звалась Лыбедь.

Образ лебедя в русской и славянской мифологии связан со светлым и радостным началом. Воспетая Пушкиным Царевна-Лебедь олицетворяет именно такое древнее светоносное Божество. Пушкин очень точно выразил неувядающее народное представление о прекрасной волшебной Деве с сияющей звездой во лбу: «Днём свет белый затмевает,/ Ночью землю освещает,/ Месяц под косой блестит,/ А во лбу звезда горит.

Весь песенно-сказочный фольклор Руси, вся поэзия России расцветали под сенью лебединых крыльев. Тотемная история охватывает 40 тысяч лет – это жизнь 1200 поколений. Она не исчезла бесследно, а живёт в современных символах, государственной и сословной геральдике, в обрядах, традициях и, наконец, во многих фамилиях, названиях рек, озёр, древних городов, селений.

Если мы обратимся к древнейшим литературным памятникам индоевропейцев Ригведе и Авесте, то узнаем, что в санскрите «hansa» – гусь, лебедь и душа, познавшая высшую истину, высший дух. В гимнах Ригведы и Авесты гусь-лебедь ассоциируется с творческим началом Вселенной, со светом, разумом и богом-творцом. У славян птица Матерь Сва, как существо божественного мира, вдохновляла на подвиги, помогала одолеть врагов: «И бьет Матерь Сва крылами и поет песнь боевую, и эта птица не само солнце, но от нее все началось».

В славянской мифологии лебедь относится к почитаемым, «святым» птицам. В северной Руси лебедь ставится выше других птиц, о чем свидетельствует, например, сказочный сюжет о выборе царя птиц, которым становится белый лебедь. Красота этой птицы породила множество легенд про лебединых дев. Они владеют тайной напитка бессмертия: сказочная Белая Лебедь - обладательница живой воды и молодильных яблок.

Имя Богини скифов, изображения которой найдены археологами в курганах причерноморских степей, переводится как «богиня Лебедь». Отсюда следует удивительный вывод: по-разному переведенное в «Слове о полку Игореве» выражение «аркучи», из плача Ярославны, следует понимать и производить не от глагола «плакать», «причитать», a oт имени скифской богини Лебеди, Аргим (Арким). Аркучи — кричать, петь по-лебединому. А Лебеди перед смертью поют. Оттуда пошло выражение «Лебединая песня». Именно в этом драматизм плача Ярославны.

В земле вятичей среди женщин существовал обычай наряжаться птицей. Статная девица надевала платье с длинными, много ниже запястий рукавами, напоминающими крылья, и под музыку танцевала. Девиц этих называли русалками, а сами ритуальные празднества – русалиями («Русалка на ветвях сидит»).

На праславянских украшениях встречаются многочисленные изображения лебедей. На древнеславянских зольниках – местах ритуальных костров – археологи находят вырытые в земле гигантские фигуры лебедей. Древнегреческая мифология не случайно связывает лебедей – священных птиц Аполлона – с северной окраиной Ойкумены, куда они ежегодно уносили бога к берегам холодного Кронийского океана, в земли гипербореев. Б. А. Рыбаков считал, что «солнечных лебедей праславянского мира мы должны рассматривать не как механическое заимствование античного мифа, а как соучастие северных племен в каком-то общем (может быть, индоевропейском) мифотворчестве, связанном с солнцем и с солнечным божеством».

Широко распространены образы гусей и белых лебедей в русских народных свадебных песнях, где постоянно сравнение невесты с «лебедью белой», плывущей по «Морю Хвалынскому», «по Дунаю», восклицающей «на тихих заводях», «отстающей от стада лебединого». И «пава» в русских народных песнях мыслилась также водоплавающей птицей-уткой или лебедью. Об этом свидетельствует песня, записанная в 1958 году в Архангельской области: «Что на тихой на тишине,/ Да на тихой лебединою/ Да там не паванька плавала,/ Да не пава перья ронила».А. С. Пушкин, вероятно, прекрасно знал это, когда писал о своей Царевне Лебеди: «А сама-то величава, / Выплывает, будто пава».

Е.Е. Кузьмина подчеркивает, что в индоиранской мифологии водоплавающая птица выступала олицетворением и спутницей богини-матери, связанной с водой, которая часто изображалась в виде «мирового дерева» с сидящими на нем птицами. Но именно такая композиция – дерево с сидящими на нем птицами, утицами, лебедями или павами – является одной из самых распространенных в русской народной вышивке от Орла и до Архангельска. В пушкинской «Сказке о Царе Салтане» есть богиня-мать, связанная с водой (и ее сын – повелитель вод), водоплавающая птица (Царевна-Лебедь) и мировое дерево (дуб зелёный).

В севернорусской, традиции гуси-лебеди тесно связаны с музыкальным ладом, с гуслями (часто крыловидными, в связи с чем заметим, что в санскрите крыло лебедя – название определенной позиции руки в танце), с обрядовыми плясками. В 80-х годах XX века А.М. Мехнецов обнаружил архаические формы в живой гусельной традиции на Псковской земле.

Рабочая часть ткацкого стана, создающая узоры нитью красного цвета по белой основе, носит в русской традиции название «уток».

Обычай почитания лебедей, как своих священных предков, запрет убивать их широко бытовал у ряда тюркоязычпых народов Сибири. Культ лебедя у тюркоязычных народов древний, устойчивый и широко распространенный. Некоторые бурятские роды возводят свое происхождение к лебедю. Г. Н. Потанин отмечал, что бурятское племя хангин «ведет свой род от лебедя, почитает эту птицу священной и считает за грех убивать ее». В башкирском фольклоре бытует понятие, что все лебеди - потомки небесного божества Хумай, прародительницы башкир.

Можно предположить, что Пушкин нередко использовал не один фольклорный источник, а несколько, причем разных народов. Замечательно, что Пушкин один из первых понял международный характер и значение фольклора. И он с особенным интересом останавливается на сюжетах, которые были ему известны и по русским и по западным источникам. Поэт стремился передать чуждые сюжеты так, чтобы они стали подлинно-национальными.

Белка

М. К. Азадовский обратил внимание на то, что в народных вариантах этой белки нет. Фольклорная сказка знает поющее дерево, говорящую птицу, кота-баюна; белка же в этой функции ей неведома. Обращает на себя внимание и другое отклонение поэта от фольклорной традиции: в аналогичной ситуации в народных сказках нет упоминания какой-либо конкретной песни, отсутствует, следовательно, и песенная цитата.

Такой персонаж сказки «О Царе Салтане» как белка, которая «песенки поет, да орешки все грызет», имеет себе аналог в германо-скандинавской мифологии, где сохранился образ белки, связанной с мировым деревом Игграсилем, которая снует по этому дереву, являясь посредником между «верхом» и «низом». Есть также предположение о том, что в «Слове о полку Игореве», где, кстати, струны гусель сравниваются со «стадом лебедей», Боян передвигался не «мыслью по древу», а «мысью», то есть белкой.

В сказке у белки две функции. Она одновременно снабжает валютой царство-государство, и развлекает народ песенками.

О приверженности белки к музыке свидетельствуют миниатюры на страницах старинных книг. А ель избрана белкой, быть может, потому, что именно по ели звуковые волны распространяются с наибольшей скоростью; от того на Руси древесина ели издавна использовалась для изготовления деки балалайки и других музыкальных инструментов.

Почему же в царстве Гвидона «финансами» занялась белка? Не потому ли, что в древности на Руси Пушкина играла роль денег, так что наименование пушных зверюшек переносились на название монет?

Прямое отношение белки к деньгам находит полное подтверждение в истории торговли, и в истории Сибири. Из десятого века донеслись до наших времён варяжские саги, записанные летописцами о походах за мехами в загадочную северную страну Бьярмию. По мнению современных учёных, Бьярмия - это перьмия, которое произошло от коми- пермятского Би-Ур-Ми-страна Огненных Белок. Пермия считалась законной отчиной новгородцев. В русской «начальной летописи» есть рассказ новгородца Гюряты Роговича о походе в Юргу. В числе прочих чудес в нём упоминаются и белки, подающие на землю с неба. По мнению некоторых исследователей, в нем мы имеем пересказ поверий сибирских народов о волшебном происхождении зверей, как экономической основы жизни сибирских народов.

Волшебная белка, грызущая кедровую шишку, вообще могла стать символом царства сибирских Салтанов, всё благосостояние которого основывалось на пушнине. Беличья шкура служила в Сибири единицей, определяющей ценность всех товаров. Стоимость меха различных зверей и других предметов торга выражалась количеством беличьих шкурок.

А. С. Пушкин совершенно не случайно поместил белку в царство славного Салтана. Многие сибирские народы получили гербы-эмблемы с изображением пушных зверей.

Второй после пушнины статьёй в доходах сибирского царства был кедровый орех. В Указе 1666г. Есть описание: «Печать Сибирская, на ней стоящее кедровое дерево, у дерева два соболя стоят на задних ногах»:

Князь для белочки потом

Выстроил хрустальный дом…

Пушкин опоэтизировал в сказочной манере реально существовавшую экономическую ситуацию в Сибирском царстве.

Черномор

Возвращаясь вновь к «острову Буяну», отметим, что в некоторых заговорах XIX века «остров Буян» прямо называется погостом или кладбищем: «Стану я, раб Божий, благословясь, пойду, перекрестясь, пойду я на погос, на Буево...» и соотносится с местом, где покоятся умершие: «На мори на Кияни, на острови на Буяни, на камне на высоком стоит гробница, в гробе лежит красная девица...».

Интересно, что и 33 морских витязей – братья Царевны-Лебеди, связанные с морем-океаном и островом Буяном, известны русским заговорам: «На море Океане, на острове Буяне лежат тридцать три мертвеца...». Отметим, что ведет богатырей их «дядька Черномор»; здесь, в пределах своего пребывания - мира мертвых, небесного космического океана, он, безусловно, положительное начало.

В ведийской мифологии, как и в древнеиранской (Видевдат), общее число древнейших богов составило 33: «Богов на небе – 11, на земле – 11, в водах – 11». В гимне Ригведы, обращенном к божествам утренней и вечерней зари, всадникам Ашвинам, певец зовет: «Сюда, о Насатьи, с трижды одиннадцатью», то есть со всеми богами, живущими в глубинах неба – космического океана Вечности.

Оборотничество князя

О том, что в «Сказке о Царе Салтане» остров Буян действительно является «тем светом», местом, где обитают умершие, свидетельствует также постоянное оборотничество князя Гвидона, который для всех своих возвращений в мир живых (царство Салтана) использует чужое обличье.

Общеизвестно, что в народных представлениях у мертвых нет обычного земного тела («у навей нет облика»), поэтому они могут прийти в этот мир, только позаимствовав у кого-то его плоть.

С этими представлениями связана традиция ряжения в Святки и на Масленицу – дни, посвященные предкам, возвращающимся в мир живых. Такое восприятие ряженых дошло практически до наших дней. Согласно данным, полученным фольклорно-этнографическими экспедициями под руководством А.М. Мехнецова, в 80-е – 90-е годы XX века во всех районах Псковской области информаторы помнят о таких обязательных персонажах ряжения, как «предки» (старцы, покойник), «нелюди», «чужаки» (нищие, побирушки), «высокие старухи». Л.Н. Виноградова подчеркивает, что ряженые (окрутники, кудесники, шуликоны, колядники, полазники и т.д.) и нищие являются теми ритуально значимыми лицами, при посредничестве которых можно связаться с миром умерших. Здесь стоит отметить, что русское слово нищий соотносится с древнеиндийским nistyas, что значит «чужой», «нездешний» и в целом аналогично понятию «ряженый».

Л.Н. Виноградова считает, что «по-видимому, можно разделить мнение ряда специалистов о том, что есть основания (в том числе и языковые свидетельства) предполагать, что нищие (и ряженые) воспринимались как заместители умерших, а щедрое их одаривание – как отголосок поминальных жертвоприношений». Для того, чтобы душа живого человека не оставалась навсегда на «том свете», ряженые категорически запрещали называть себя по имени, узнавать себя. За нарушение этого запрета провинившегося «били смертным боем», так как считалось, что душа названного по имени может не вернуться в его тело, занятое на время Святок или Масленицы кем-то из его предков. Такое положение могло принести общине неисчислимые бедствия, т.к. в дни Святок и Масленицы все жили по законам «перевернутого мира» – мира предков.

Именно об этом свидетельствуют воспоминания стариков и старух из разных районов Псковской области (80-е – 90-е годы XX века), отмечавших, что ряженых называли «дедами», что они ходили молча или «выли по-собачьи», кланялись до земли, что их лица были вымазаны сажей, что они были не смешны, а вызывали уважение и страх, что их ждали в каждом доме и готовились к этой встрече.

Но по окончании этих обрядовых циклов все возвращалось на свои места, и живые начинали жить по законам мира живых людей. Оставшаяся же в теле человека душа умершего продолжала бы жить по законам «того света», принося живым вред.

Остается только удивляться, насколько тонко чувствовал эти оттенки обряда великий русский поэт, коль даже такие, казалось бы, мелкие детали отмечены им в «Сказке о Царе Салтане»: ни царь Салтан, ни ткачиха, ни повариха, ни сватья Баба Бабариха никогда не называют комара – комаром, муху – мухой, а шмеля – шмелем. Когда «с криком ловят комара», то это «распроклятая ты мошка!», когда пытаются поймать муху, то «лови, лови, да дави ее, дави...», когда шмель кусает нос «старой бабушки своей», то мы снова слышим: «лови, да дави его, дави...».

Ничто из живого, что может перенести хотя бы кусочек «того света» в наш мир, не может быть названо по имени.

После своих подвигов в мире живых князь Гвидон возвращается на остров Буян, преодолевая морские просторы. Ряженые в русской народной традиции обязательно в Крещение (когда, как правило, трещали самые лютые морозы) после освящения воды купались в проруби, возвращая «тому свету» душу предка, которому «одалживали» на время Святок свое тело. Сделать это было необходимо, так как с древнейших ведических времен считалось, что кратчайший путь души на небо, в обитель богов и предков, – это погружение в речные или морские воды.

Такие представления были еще живы в российской глубинке в начале XX века. Но остается только удивляться тому, что даже в 1996 году в деревне Журавлев Конец Гдовского района Псковской области фольклористам сообщили, что те, кто рядились на Святки, в Рождество обязательно должны были обливаться тремя ведрами колодезной воды.

Конечно, русским крестьянам – современникам А.С. Пушкина, не нужно было объяснять, что «остров Буян» – мир умерших, тот свет. Об этом говорило не только название чудесного острова, но и то, что «все в том острове богаты, изоб нет, везде палаты». Но в устах дворянина, барина – А.С. Пушкина – все это свидетельствовало о том, что он удивительно хорошо ориентировался в народных обрядовых текстах и умел находить среди них те, которые наиболее точно выражали мысль поэта.

Корабельщики-гости

Из этого же ряда и образы корабельщиков-гостей, которые плавают из царства Салтана к острову Буяну и обратно. В принципе, между ними и «нищими», «странниками», «чужаками» святочного ряженья можно поставить знак равенства, они также соединяют мир живых (царство Салтана) и мир мертвых (остров Буян).

Поэтому нет ничего удивительного в том, что весь сюжет пушкинской сказки построен на основе архаических мифологем и, по сути, является логичным мифопоэтическим текстом с минимумом инноваций. У поэта был прекрасный сказочный первоисточник. Удивительно другое – насколько бережно А.С.Пушкин обошелся с этим первоисточником, сохраняя все его детали даже в мелочах.

Сказано-сделано

В каждом фольклорном жанре существуют свои правила речевого поведения. Волшебной сказке стоит толь назвать действие, как оно тут же и свершится. Для «Сказки о царе Салтане» характерна предельная речевая активность персонажей. Здесь даже белка, щёлкая золотые орешки, умудряется при этом ещё и петь: «Во саду ли в огороде девица гуляла…».

В сказке используется всё многообразие звуков: от нежного плеска морской волны до оглушительного приветствия-колокольного звона и пушечной пальбы, при помощи которой «кораблю пристать велят».

А вот обещание родить богатыря осуществляется в силу сказочного закона, и в соответствии с народной приметой: услышанное под окном непременно сбудется.

То же удвоение и в другой сцене: просьба заключённого в бочку царевича Гвидона удовлетворяется (И послушалась волна…) и по законам сказочного повествования, и от того, что выражена она в форме заговора, который по фольклорной традиции начинается величанием: «Плещешь ты, куда захочешь, /Ты морские камни точишь». И завершается заклинанием: «Не губи ты нашу душу, /Выплесни ты нас на сушу!».

А оно уже само по себе, и вне сказки, обладает чудодейственной силой.

Там русский дух, там Русью пахнет…

В фольклоре Пушкин более всего ценил выражение наиболее светлых сторон русского народа: ясность мысли и свежесть вымысла, светлое и бодрое отношение к действительности, идеалы свободы и героики, пафос удали, ироническую насмешливость, лирическую задушевность.

Русский народ – это все, кто жил, живёт и будет жить в России, для России и в чьём характере заложено неуничтожимое стремление к взаимопомощи, коллективизму, жить по правде, по совести и справедливости.

В идеале это беседующее, звенящее, поющее царство славного Гвидона.

Россия (сияние Ра) - страна солнечных людей. И от этого своего солнечного начала России, и всем вовлечённым в её духовную орбиту народам, никуда не деться.

Заключение

К началу 30-х годов Пушкин отчетливо уясняет себе историческое значение народной поэзии и ее роль в создании национальной литературы, и тот метод, которым должен работать писатель, обращающийся к подлинным фольклорным источникам.

Задача состояла в том, чтоб создать такое поэтическое произведение, где отразилась бы точка зрения народного певца-сказителя, где все идейное содержание было бы передано в призме народного восприятия. Реализацией этого нового метода явились «Сказки».

Фольклорный текст определяется тремя признаками: особенностью создания, передачи и хранения. Еще Гильфердинг (1871) отмечал, что сказителю не известен точный текст «старины» - он воссоздается в процессе пения или рассказа.

Произведение строится из словесных формул (словосочетания, имеющие знаковое значение), эпизодов (эпизод отражает мифологию, он имеет магическое значение), наконец сюжета

Есть и мелодия - она организует текст в процессе его создания. Как это происходит, знает только сам сказитель: «Я пою, а в нутре как бы не то делается, когда молча либо сижу. Поднимается во мне словно дух какой и ходит по нутру-то моему. Одни слова пропою, а перед духом-то моим новые встают и как-то тянут вперед и так-то дрожь во мне во всем делается. Лют я петь, лют тогда бываю, запою и по-другому заживу, и ничего больше не чую. И благодаришь Бога за то, что не забыл он и про тебя, не покинул, а дал такой вольный дух и память».

При исполнении часть поэтического содержания передается непосредственно на подсознательном уровне. Сказителю надо «запомнить» не десятки строчек, а десятки тысяч и пронести их через века. Поэтому текст именно воссоздается из подсознательного «банка данных», все время варьируется, но сохраняет свое сущностное содержание.

Из письма брату Льву (1824): «...Вечером слушаю сказки - и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки!..». Очевидцы вспоминают, как этот любитель европейской оперы, переодевшись в крестьянскую рубаху, ходил на святогорские ярмарки подпевать каликам духовные стихи. И они зазвучали:

Поэт обращается к традиционной словесности, у него открывается другой язык, не метафорический, а образный.

Литература

Л.Н.Васильева. «Весть Василисы, или Тайна, открытая всем» // Наука и религия, 2005, №4, 2008, №10, 2009, №2.

Демин В.Н. Загадки русского Севера. – М. 2007.

Демин В. «Страна Лебедия – тысячелетняя даль России» // Наука и религия, 1997, №6.

Лихачёв Д.С. Концептосфера русского языка // Русская словесность. М., 1997.

Максимов С.В. Избранные произведения, М.1981.

Медриш Д.Н. Народная традиция в творчестве А. С. Пушкина. - Волгоград, 2003.

Медриш Д.Н. «Речь и молчание в сказках Пушкина» // Русская речь, 1992, №1.

Селезнёв Ю.И. Мысль чувствующая и живая. – М.: Современник, 1982.

Тарасова Е.Г. «Прарусская культура» // Читаем, учимся, играем, 2007, №2.

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/347845-issledovatelskij-proekt-jazyk-i-obrazy-folklo