Знаменитые земляки г. Бутурлиновка

Знаменитые земляки

  У бутурлиновцев немало знатных и знаменитых на всю страну земляков.

     Здесь родились А. П. Серебрянский, А. А. Бучкури и Н. Я. Колодиев.

     Андрей Порфирьевич Серебрянский прожил всего 28 лет (1810-1838). Но, по отзывам В. Г. Белинского, "это был человек замечательный, одаренный от природы счастливыми способностями и прекрасным сердцем" . Многие песни, написанные на его стихи, стали народными. Особенно популярна - "Быстры, как волны, дни нашей жизни." nbsp; А.П.Серебрянский - первый редактор стихотворений А. В. Кольцова, его верный друг. Умер он 3 августа 1838 года от чахотки, похоронен в 12 километрах от Бутурлиновки в родном селе Козловке.

     Замечательный художник Александр Алексеевич Бучкури родился в Бутурлиновке 18 ноября 1870 года. Он ученик И. Е. Репина. Широко известны такие его картины, как "Похороны", "Бабы на бугре", "Крестьянки", "Девушка в синем" и особенно - "Вывод" и "Завтрак на сенокосе". В 1942 году жизнь художника А. А. Бучкури трагически оборвалась. В числе других жителей Воронежа он был расстрелян немецкими фашистами в Песчаном логу.

     Николай Яковлевич Колодиев тоже родился в Бутурлиновке. На улице, носящей его имя, в доме № 7 бережно хранятся письма, фотографии и некоторые документы Николая Яковлевича. Есть в Бутурлиновке восьмилетняя школа, которая носит имя Н. Я. Колодиева. В ней он когда-то учился. А на Земле Франца-Иосифа, на восточном берегу острова Нансена, есть бухта, названная именем гидрографа-полярника Колодиева, который трагически погиб, возглавляя полярную экспедицию.

Николай Яковлевич Колодиёв

(25.11.1909г. - 28.10.1940г.)

Николай Яковлевич Колодиёв родился 25 ноября 1909 года в Бутурлиновке Воронежской губернии, в доме №7 по улице Шевченко (ныне Колодиёва), в многодетной семье Колодиёвых: Якова Николаевича и Антонины Дмитриевны. Здесь провел детские и юношеские годы. Учился в семилетней школе. В школе Коля Колодиёв увлекался спортом и физикой, выпускал стенную газету и играл на самодеятельной сцене. В старших классах 2-ой ступени во время летних каникул устраивался монтером на электростанцию, чтобы помочь отцу, так как в семье было 5 детей, а работал только отец.
     Из воспоминаний сестры Марии Яковлевны: «Дома Николай помогал родителям по хозяйству. Уважителен был к родителям, соседям, старшим. Младших в семье не обижал, а защищал и жалел».
     В свободные часы играл в футбол - он был незаменимым вратарем школьной команды.
     После школы, как и многие его ровесники, поступил работать на железную дорогу, сначала кочегаром, потом помощником машиниста, а затем и машинистом на паровозе в поселке Таловая. 3 года Николай Яковлевич служил в рядах Армии на Дальнем Востоке. Уходил туда рядовым, а вернулся домой командиром взвода зенитной артиллерии. Он мог навсегда остаться в Армии, но избрал себе другой путь.
     От родных не могло укрыться, что Николая покорила морская стихия. На Дальнем Востоке юноша увидел океан и пленился им навсегда: «После службы в армии, - пишет Николай домой в одном из своих писем, - думаю учиться. Будет трудно. На вашу помощь не придется рассчитывать, да и я вам не смогу помогать, но от решения своего не откажусь». Родители не препятствовали сыну.
     Николай Яковлевич поступает в Ленинградский гидрографический институт. Он учится и одновременно работает, чтобы как-то жить
     В 1937-1938 годах, еще, будучи студентом, Николай участвует во многих плаваниях, в том числе и знаменитом дрейфе на ледоколе «Г.Седов».
В то время каждое плавание по Северному морскому пути было достижением. Даже в настоящее время, при современной науке и технике и на севере человека подстерегает опасность. В те годы арктические моря были не исследованы. Советские моряки и ученые, не щадя жизни, изучали Ледовитый океан.
     В апреле 1938 года Николай Яковлевич вернулся в Ленинград и продолжал учебу, так как ледокол «Г.Седов» был закован тяжелыми льдами и освобожден из «плена» льдов только в 1940 году.
     В 1939 году Николай Яковлевич окончил институт, получив специальность инженера-гидрографа.
     Через год он назначен начальником экспедиции на корабль «Вихрь», который отправлялся из Архангельска к берегам Чукотки. Н. Я. Колодиёву дается ответственное задание. В качестве начальника гидрографической экспедиции на небольшом судне он совершает труднейший переход по трассе Северного морского пути из Архангельска до бухты Провидения в одну навигацию.
     На борту судна находилось 20 человек экипажа и три научных работника. Маленькому судну «Вихрь» предстояло за короткое полярное лето выполнить большую программу исследования. С прибытием в Провидение «Вихрь» должен быть передан в Чукотский гидроотдел для выполнения гидрографических работ в районе Анадырь - Колыма. Новоземельский гидроотдел и главное гидрографическое управление укомплектовало судно лучшими архангельскими моряками, высококвалифицированным командным составом во главе со старым полярным капитаном Ивановым Романом Константиновичем, который имел большой опыт дальнего полярного плавания.
     «Вихрь» был хорошо снабжен продовольствием, теплой одеждой и свежим мясом (живой скот) из расчета 15 - месячного запаса.
     21 июля «Вихрь» вышел из Архангельска на восток. Начальнику экспедиции т. Колодиёву и всему экипажу было дано задание: начиная от острова Белый (Карское море) до мыса Сердце-камень (Чукотское море) делать попутный промер, а от мыса Сердце-камень до мыса Дежнева - систематический промер.
     25 июля «Вихрь» пришел к проливу Югорский шар (Баренцево море). Пролив был забит льдом. После 3-х суточного ожидания экипаж получил от штаба морской проводки указание идти, огибая мыс Желания (Северная оконечность Новой Земли) к острову Диксон. Делая попутные промеры, судно пришло в Диксон 3 августа. Далее, чистой водой, оно отправилось к архипелагу Норденшельда, откуда пошло в караване ледокольного корабля «Литке» до мыса Челюскин. От мыса Челюскин до бухты Тикси они шли самостоятельно в очень трудных условиях; были тяжелые льды, доходившие до 9 балов. Судну приходилось с разбега ломать отдельные перемычки и большие ледники.
     5 сентября экспедиция достигла Чукотского моря, глубины которого были мало известны. Здесь гидрографам под руководством Н. Я. Колодиёва пришлось много поработать. Они измеряли глубины, изучали течения, скорость и направление ветра.
     К 1940 году, перед войной. Насчитывалось не так уж много судов, прошедших Северный морской путь в одну навигацию. Среди таких судов был «Вихрь», научную экспедицию которого возглавлял Н.Я.Колодиёв.
     В бухте Провидения Н.Я.Колодиёв перешел на ледокольный пароход «Малыгин», уходивший во Владивосток.
   

  Ночью, 27 октября, радиостанция порта Петропавловск-Камчатский приняла тревожное сообщение о том, что пароход «Малыгин» терпит бедствие у восточного берега Камчатки в районе мыса Низкий у входа в пролив Литке. Находящиеся в море суда слышали «SOS» «Малыгина», а подойти к нему не смогли.
     Из воспоминаний очевидца Петра Белова. С Камчатского пароходства, который рассказывал о штормовом эпизоде, который приключился с их и другими суднами.
- "Обслуживали мы восточное побережье. Накануне передали - движется циклон. До Петропавловска-Камчатского было двое суток хода. Больше на побережье бухт не было, где можно было укрыться от шторма. Чтобы судно не разбило о прибрежные камни, выход был один - идти в открытый океан.
     "Вначале была легкая зябь. Потом ветер усилился, начало штормить по-настоящему. Небо было серое. Задрожали все люки. Глянешь в иллюминатор, а на тебя катится огромный водяной вал. До того большой, что затмил весь горизонт. Думаешь, вот и все. Но обходится все благополучно, только чувствуешь, как тебя кто кидает в огромную бездну, затем с такой же силой выбрасывает наружу. И так бесконечно. Жутко, особенно новичку. Чтобы не смотреть, я уткнулся лицом в подушку, решил заснуть. Легко сказать: заснуть, когда тебя кидает в разные стороны. Часов в 12 слышу: - «Всем к капитану!» Приходим. На столе телеграмма, переданная радистом. В 120 милях от нас терпит бедствие пароход «Малыгин». От него поступают сигналы «SOS». Решение одно. Идем на помощь, этого требует не только морской устав, но и человеческая совесть. Надежды на спасение мало. По подсчетам нашего капитана «Малыгин» находился в самом эпицентре циклона. Туда пробиться нелегко. Хотя идем полным ходом, но продвигаемся, как черепаха. Узнаем, что у «Малыгина» отказало рулевое управление, смыло некоторые надстройки, вода проникла в трюм. При таком положении судно не может справиться со стихией. Вот-вот его перевернет водяная гряда. По всей вероятности, если мы и пробьемся в этот ад, все равно будет поздно. Но мы шли. Снаружи ничего нельзя было разобрать. Сплошная тьма, шквальный со свистом ветер, ливень, то и дело, громадные массы воды обрушиваются на пароход, заливает капитанский мостик. Волны перекатываются через палубу. Судно швыряет как спичечный коробок. Диву даешься, как оно могло выдержать? Но мы еще находимся не в эпицентре. А там, где «Малыгин»?! Чем настойчивее мы шли на сближение, тем дальше уносило нас от места нахождения «Малыгина». Мы использовали все средства и меняли курс - все бесполезно. Штормовое кольцо было непробиваемо. Нашему терпению не было предела, ведь там, на судне, были люди."
     Из документа, присланного из Ленинграда в дар Бутурлиновскому музею в память о сыне земли Бутурлиновской - гидрографе Николае Яковлевиче Колодиёве:
   «Два месяца поисков с воздуха, моря и суши не дали положительных результатов. Выброшенные на берег в районе мыса Низкий: труп гидрографа Соколовой, деревянные части палубных настроек, шлюпки, и мелкие предметы инвентаря, явились молчаливыми свидетелями разыгравшейся в море трагедии. В декабре поисковые партии прекратили работу и «Малыгин» был исключен из списка плавающих судов». Вместе с малыгинцами погиб и гидрограф Н.Я.Колодиёв.
     В подробном письме от руководства и парторганизации Гидрографического управления родителям Якову Николаевичу и Антонине Дмитриевне, а также его жене Евдокии Михайловне сообщило о безвременной гибели сына и мужа Николая Яковлевича Колодиёва, последовавшей в результате аварии ледокольного парохода «Малыгин» 28 октября 1940 года в Беринговом море.
     Здесь же говорилось, что Николай Яковлевич был одним из лучших молодых представителей советской интеллигенции. За короткий срок в силу своих больших способностей и большевистской настойчивости сумел глубоко освоить порученную ему работу и стать одним из лучших специалистов управления. Скромность, настойчивость, выдержанность - эти черты характера снискали ему у сотрудников управления теплые товарищеские чувства и глубокое уважение».
     В 1940 году Николаю Яковлевичу Колодиёву должен был исполнится 31 год. Казалось, у него не было больших научных заслуг и открытий...
     Но Арктика - особый край. И можно ли установить, где завершается обычная работа и начинается подвиг? В годы освоения Северного морского пути советскими полярниками, каждое плавание являлось достижением. А в 30-х годах на карте Северного Ледовитого океана насчитывалось еще не мало «белых» пятен. Советские моряки и ученые дрейфовали во льдах, боролись со штормами. Встречались со смертельной опасностью, они не отступали. Одним из наших ученых и был молодой гидрограф, исследователь Арктики Николай Яковлевич Колодиёв.
     Скромный, настойчивый, выдержанный - эти черты характера позволили Н. Я. Колодиёву за очень короткую жизнь, стать «незаметным героем» Арктики и на века снискать глубокое уважение сотрудников, земляков - бутурлиновцев и вечную память на карте Родины. 
     В память о земляке-бутурлиновце названа одна из улиц города, на которой он родился и жил. Его имя носит общеобразовательная школа № 6, а так же его именем названа бухта, вдающаяся в восточный берег острова Нансена, непосредственно северо-западнее мыса Отвесный.

Бучкури Александр Алексеевич

Жизнь и творчество художника Бучкури Александра Алексеевича

БучкуриАлександр Алексеевич

18.11.1870 года в Бутурлиновке Воронежской губернии, в доме купца, родился талантливый мальчик – Саша Бучкури. Мальчик с детства был знаком с жизненным укладом деревенских жителей. Обычаи, песни и пляски того времени наложили свой отпечаток на творчество мастера. Талант художника проявился у него сызмальства, это заметил и всячески поддерживал его отчим А. И. Михельсон. Будучи одарённым, опережая в развитии своих ровесников, он учил рисованию детей из богатых семей Бутурлиновки.

Становление художника

В 14 летнем возрасте мальчик с семьёй выезжает в Воронеж. Именно в этот период, изучая репродукции известных художников, он принимает решение посвятить свою жизнь рисованию.  Переломным моментом в жизни юноши было знакомство с Л. Г. Соловьевым – учредителем и координатором школы рисования в Воронеже. Именно в этой школе, под руководством мудрого организатора и получал профессиональное образование 23- летний Александр.

В возрасте 28 лет Бучкури сдает экзамен в Петербургскую художественную Академию. Увлекаясь картинами гениального И. Е. Репина, он принимает решение напроситься к нему в ученики. Великий художник уловил в работах начинающего живописца некий дар и дал своё согласие на его обучение. 

В 1899 году Александр Алексеевич Бучкури стает вольнослушащим студентом высшей художественной Академии под руководством Репина. Получив звание художника, он продолжает работать над картинами, периодически принимая участие в Петербургских художественных выставках.

В Петербурге живописец проживал до 1907 года, потом вернулся со своей женой, тоже художницей, в Воронеж. Этот переезд ничего не изменил, он по-прежнему наведывает столицу, принимая активное участие в картинных выставках.

Достояние художника

Все картины мастера выражают тепло человеческих отношений, они пронизаны благородством и высотой чувств.

Некоторые творения мастера можно увидеть в музее изобразительных искусств г. Воронеж.

Самыми плодотворными считаются 30-е годы прошлого столетия. Художник нарисовал свои самые масштабные работы «Завтрак на сенокосе» и «Вывод», показывая тяготы жизни в царской России.

Последняя, сохранившаяся картина – « Автопортрет» созданный в 1941 году.

Судьба художника и его жены трагически оборвалась в годы Великой Отечественной войны. В июле 1942 года в Воронеже, по указу фашистов, расстреливали всех не покинувших территорию города. Художника с семьёй расстреляли. Варварами были уничтожены мастерская и картины живописца.

По преданиям современников автор спрятал некоторую часть картин в своём саду, но была найдена лишь малая часть творческого наследия, которая на данный момент хранится в музеях.

В настоящее время в Бутурлиновке существует улица, названная в честь художника.

Серебрянский Андрей Порфирьевич

Андрей Порфирьевич Серебрянский (1809-1838) известен более стал лет в русской культуре стихотворением "Вино” ("Быстры, как волны, дни нашей жизни...”), ставшим студенческой песней и популярным городским романсом, имевшим множество вариантов.
     Об этой светлой, но несправедливо забытой сейчас личности писали, хотя и явно недостаточно. Наиболее углубленно и многопланово изучал творческое наследие А. Серебрянского А. М. Путинцев: публиковал произведения, отыскивая факты жизни, писал статьи. Последний раз основательное внимание поэтому уделялось воронежскими краеведами почти двадцать лет назад. И при всем при том не было серьезной попытки поставить А. П. Серебрянского в контекст современной ему литературы.
     Фигура Андрея Серебрянского всегда озадачивала своей таинственностью, недосказанностью. Скупость и противоречивость сведений о нем, лишали возможности представить нашего земляка должным образом.
     Есть загадка Андрея Серебрянского - и поэта, и человека. Он и в судьбе своей - романтик.
     Где именно родился Серебрянский, как провел детство и отрочество до поступления в семинарию, как жил в "последнее семилетие” - годы столичных скитаний?.. Известно, что он во множестве писал стихи и экспромты. Но уцелели - в напечатанном виде - лишь ода "Бессмертие” (1830) и небольшая тетрадь его стихотворений в рукописном варианте - считавшиеся утраченными баллада "Алий, несчастный певец (опыт повествовательной поэзии)” и "Ода дружбе”. (Фотокопии рукописей находятся в областном литературном музее имени И. С. Никитина).
     За исключением статьи "Мысли о музыке”, помещенной в журнале "Московский наблюдатель” (1838, N 5, с. 5-14) за несколько месяцев до смерти поэта, его произведения не издавались при жизни.
     Унесены огнем "Стихотворения Кольцова, исправленные Серебрянским”, утрачена переписка обоих поэтов...
     Как верно произносить его фамилию (1), каков масштаб его поэтического дарования, как и в какой степени повлиял он на   Кольцова? Ломались копья и по поводу так называемых "спорных Дум”, авторство которых приписывалось то Кольцову, то Серебрянскому.
     Все, что мы знаем об Андрее Серебрянском сейчас - это лишь "вершина айсберга”; "вершина” не только потому, что скрытая, незримая часть - та самая загадка – значительно превосходит видимую, но и потому, что это одновременно подножие и пик личностного и поэтического восхождения. В судьбе Серебрянского, судя по известным фактам, все случилось так, что начало его жизни как художника стало и кульминацией, и финалом. Этот кажущийся "всплеск” дарования, само стремительное возникновение поэта как бы из небытия на краткий миг и опять безвестность позволили А. М. Путинцеву сравнить А. П.  Серебрянского с метеором, "промелькнувшим на сереньком небосклоне провинциальной жизни, оставив после себя симпатичную полосу света”.
     Согласно новейшим разысканиям Андрей Серебрянский родился в 1809 году (хотя в работах разных исследователей год рождения поэта колеблется в пределах четырех лет - 1808-1811). Он был старшим сыном священника - о. Порфирия, проживавшего в с. Козловка Бобровского уезда Воронежской губернии, прежде священствовавшего в слободе Бутурлиновке, у которого, помимо Андрея, было еще три сына и дочь. О детских и отроческих годах поэта мало что известно.
     В сентябре 1825 года, шестнадцати лет, он поступает в Воронежскую духовную семинарию и пребывает в ней по февраль 1831-го. Именно о Серебрянском-семинаристе и сохранились некоторые воспоминания.
Долгое время не могли найти портрета Андрея Серебрянского - тот, что имеем сейчас, не вполне соответствует описанию современников. В 1941 году в работе "Друг Кольцова” М. Сергеенко пишет: "Не сохранилось и портретов Серебрянского”. В 1959 году Воронежский областной литмузей им. И. С. Никитина заказывает художнику Е. Туру копию портрета А. П.  Серебрянского (масло), но с какого оригинала - пока осталось невыясненным. Далее этот музейный облик "степенного мужа” печатают в своих статьях о поэте И. Каширский (1966), В. А. Тонков и Ю. В. Воронцов (1970).
Е. Сталинский, ссылаясь на рассказы однокашников Серебрянского, представляет его таким: "Андрей Порфирьевич был юноша красивой наружности, говорил скоро, отчетливо и при этом обыкновенно склонял голову несколько на бок.  Характеристические особенности (его) были: даровитость, впечатлительность и своенравие. Серебрянский, говоря об интересующем его предмете, способен был приходить иногда в такой экстаз, что с ним делалась нервная дрожь. При всем своем природном добродушии Серебрянский был не прочь иногда пройтись насчет ближнего, в особенности, если последний был малознакомый и не успевший еще заискать его расположения”.
     Семинарские науки давались ему легко (А. Серебрянский обучался на 2-х отделениях - риторическом и философском), но их постижение вовсе не являлось для него самоцелью: осознанье присутствия в себе волнующей силы творческого духа, формировавшей как его внешний - красивый, романтический - облик, так и острочувствующую, пылкую душу, толкало Андрея Серебрянского к расширению границ познания и проявления. Вот как писал о нем В. Г. Белинский: "Натура сильная и широкая, он рано почувствовал отвращение к схоластике, рано понял, что судьба назначила ему другую дорогу и другое призвание, и, руководимый инстинктом, он сам себе создал образование, которого нельзя получить в семинарии”.
     В эти годы он проявляет себя не только как умелый сочинитель, популярные стихи которого заучивались или распевались как песни его товарищами, но и как превосходный декламатор, чтение которого оказывало "потрясающее влияние на слушателей”. Одаренный юноша сразу же завоевал симпатии в кружке друзей-семинаристов. Любовь к шуткам, благородство, добросердечие, ум и талантливость вскоре сделали его не только душой и лидером студенчества, но и кумиром местной молодежи. По окончании курса прежним руководителем кружка, Нигровским, Андрей Серебрянский становится во главе семинарского поэтико-философского кружка.
     Семинарские кружки 20-30-х годов ХIХ века играли заметную роль в культурной жизни общества. Они возникали как результат несоответствия схоластического обучения разнообразным интересам и запросам учащихся, умственные потребности которых устремлялись до догматических постулатов к познанию "мировых идей” смелой человеческой мысли. В семинарских сборниках того времени встречаются выписки из трудов Декарта, Канта, Лейбница, И. Новикова, Я. Козельского, Монтескье, Руссо. Серебрянский, по словам М. Сергиеенко, "по всему мировоззрению был близок к шеллингианству”, воздействие которого испытали в числе многих Белинский и Станкевич. Молодой Шеллинг, "кипящий ум которого рождал светлые мысли и открывал Антлантиду неизведанного”, был созвучен беспокойной ищущей натуре Серебрянского (3). И все же с его приходом к руководству кружком "берет вверх над научным интересом интерес к искусству”.
    
Состав этого кружка более или менее известен. В разное время в него входили К. И. Куликовский, М. Н. и П. Н. Нигровские, С. И. Бодрухин, братья А. Н. и В. И. Аскоченские (впоследствии профессор Киевской духовной академии, продолжал печататься под псевдонимом Незамая), Александр Михайлович Демидов, составитель рукописного сборника стихов "Цветы с долины моей юности” (1825-1830). Есть свидетельство, что к кружку Серебрянского примыкали семинаристы И. П. Дубянский, М. П. Данилов, П. Л. Беляев - "юноши малообеспеченные, все они, пробиваясь в жизнь своим трудом, поступили в начале 30-х годов в Московский и Харьковский университеты или Медико-хирургическую академию” (В. Тонков).
     Непосредственное влияние на формирование мировоззрения и особенно литературных пристрастий А. П. Серебрянского и его товарищей оказали профессора А. Д. Вельяминов, Ф. Троицкий и особенно П. И. Ставров, читавший курс философских наук. Именно ему, "пробудившему лиру” певца, увлекшему "полнотой идей возвышенных”, "любимейший ученик” Андрей Серебрянский посвятит в 1830 году оду "Бессмертие”. (Ода имеет и другое название: "Предчувствие Вечности, или Восторг души при наступлении весны”. Причем в этом случае жанр определен Серебрянским как "поэма”). Вторящая державинским метрам, она представляет интерес сочетанием классицистической и сентиментальной поэтик, пронизанных к тому же романтическим пафосом.
     "Бессмертие” - не только дань распространенной в литературе ХVIII - начала ХIХ веков теме. Это еще и показатель сильной духовной жажды, томившей поэта, его религиозно-романтической тоски по "лучшему будущему” для человечества. Он верил, что божественный - счастливый, добрый, справедливый, свободный мир существует, и всею душою хотел воцарения небесных истин на земле. Хотя, конечно, произведение и схематично, и декларативно. Впрочем, иногда поэтическое дыхание освобождается, становится легким, ясным - когда автор использует естественность обычного слова, простых интонаций - в Посвящении или в обращении к природе. Приведем небольшие выдержки из поэмы, чтобы читатель смог ощутить и пыл, и вдохновенность, и смелую философскую мысль ее создателя:

               Мощные громы! Вихри летучи!
               Сдвиньтесь в громаду виснущей тучи!
               Гряньте в раскатах, с пылью дождей,
               С гулом и с треском, в блеске огней!
               Гряньте в октавах дикие хоры
               С влагою в долы, с градом на горы!
               Да изумится все под грозой!
               И - с обновленьем душного мира,
               Вместе с прохладой свежей эфира
               Пусть пронесется тайной струей
               В воздухе чистом голос святой -
               О бесконечном духа нетленьи,
               В тихом - незримом ангельском пеньи!
               Я соглашу с ним лиру мою -
               И вдохновенно песнь воспою!..

                                        * * *

               Нет - действие умов не плоит принадлежность!
               Есть мыслящий в нас дух - и дух сей жизнь моя!
               И дух сей я! И как в телах не истребляет тленность
               Их сущности вовек,
               Так и душа, которой разуменье
               Есть сущность, - не умрет! И счастлив человек!

     Декламация Серебрянским своей оды на публичном акте, где присутствовало семинарское начальство, привела в бешенство преосв. Антония (Смирницкого), и, если бы не заступничество Д. Н. Бегичева, городского губернатора [кстати, тоже сопричастного литературе – автора "Семейства Холмских” (1832); ему же, по всей вероятности, принадлежали первые в Воронеже рукописные копии "Горя от ума” А. С. Грибоедова (1824)], стоила бы Серебрянскому не только карцера, куда его тотчас еж препроводили, но и исключения из семинарии с последующей отдачей в солдаты. Такие "карательные меры” для вольнодумных студентов были обычной практикой того времени.
     Приблизительно в 1827-1929 годах (дата этого события в исследовательских работах опять-таки "расплывчата”) произошло знакомство Андрея Серебрянского с Алексеем Кольцовым. Рассказывают, что случилось это в Викулинской роще - на берегу реки за Чижовкой, где к тому же был трактир (по другим источникам - гостиница), "находящийся вне сферы начальственного надзора”. Как-то зайдя туда, Кольцов застал шумную компанию семинаристов во главе с "самим” Серебрянским. Решившись поддержать их "ученый разговор”, Алексей Кольцов завел речь о достоинствах "Письмовника” Курганова, но тотчас же был сражен оппонентами. И тут Серебрянский, предчувствуя "комический момент”, к изумлению всех встает на защиту и Кольцова, и Курганова - со всей серьезностью развивая мысль о "глубоком содержании” учебника, он вызвал дружный хохот приятелей. Поскольку шутка не имела злого умысла, а была в духе артистичной натуры Серебрянского, Кольцов не осердился и вскоре крепко подружился со своим обаятельным и оригинальным сверстником: "часто можно было видеть вместе всегда оживленного красавца-семинариста и сутуловатого, широкоплечего, низкорослого - в синей чуйке до пят, флегматичного мещанина”.
     Противоположность двух талантливых молодых людей подчеркивает и Е. Сталинский: "Один - пылок и впечатлителен; другой - робок и сосредоточен; один - ученый и стремится разрешать вопросы, витая мыслью в сфере чистых отвлечений, в то время как друг его - неуч и даже за объяснением самых простых истин должен прибегать чуть ли не к букварю”. Вероятно, Кольцов также удивил и привлек Серебрянского своей необычностью - несоответствием "одежки” и "ума”: прасол, пытающийся толковать литературные вопросы. Возможно, Серебрянскому кое-что было известно и о поэтических наклонностях Кольцова, который в 1827 году подводил итог первых творческих опытов: 36 стихотворений, "лучших и исправленных”, помещены им в тетрадь "Упражнений...”.
     Знакомство с Серебрянским и его кружком сыграло существенную роль в жизни Кольцова: они способствовали литературному, философскому, эстетическому развитию начинающего поэта.
     О важности влияния "первого поэта семинарии” на своего товарища писал и В. Г. Белинский: "Для своих поэтических опытов Кольцов нашел себе в Серебрянском судью строгого, беспристрастного, со вкусом и тактом, знающего дело(...); только с тех пор, как он сошелся с Серебрянским, и прежние его стихотворения, и вновь написанные, достигли той степени удовлетворительности, что стали годиться для печати”. В том, что "Серебрянский первый указал Кольцову на жизнь народную как на предмет его музы и источник его поэзии”, заключается, по мысли А. Путинцева, "главная заслуга Серебрянского”. Заслуга А. П. Серебрянского и в том, что он, как пишет М. Ф. Де-Пуле, "раньше многих других в этом стихотворце подметил народного поэта и не прикасался к тем его стихотворениям, в которых блестела такая оригинальность”.
     Андрей Серебрянский стал для Кольцова первым читателем, критиком, редактором стихов. Но, прежде всего, он стал духовной опорой и самым близким, сердечным другом поэта до конца своих дней. Алексей Васильевич с признательностью вспоминал о нем как о единственном отдохновении молодости: "Вместе мы с ним росли, весте читали Шекспира, думали, спорили: и я так много был ему обязан; он чересчур меня баловал”.
     Иными словами, А. Серебрянский со всей очевидностью понимал уровень дарования Кольцова. Он мог обсуждать стихи, спорить и т. д., но никогда не пытался давить на художественную индивидуальность Кольцова, а тем более подменять ее. Подобным образом относились к автору "Косаря” Н. Станкевич, В. Белинский: национальный гений - советовать можно, даже плохие стихи рвать, вмешиваться в процесс творчества - нельзя. Но Серебрянский, ко всему прочему, отдал Кольцову немало собственных поэтических и духовных сил... Есть и здесь некая тайна судьбы: удалось бы Кольцову стать самим собой без Серебрянского, не вобрав особый творческий импульс, не ощущая его нравственную поддержку? Друг Кольцова... Затверженная, стереотипная формула. Спору нет, она верна, и все же важнее увидеть в этой дружбе не только сердечное и интеллектуальное взаимное приятие, но и самоотверженное, самопожертвованное поведение А. Серебрянского.
     В августе 1831 года А. П. Серебрянский покидает семинарию в зените славы "местного гения”, руководимый, как он сам писал, "непременным намерением поступить в светское звание и выгодами образования”. Впоследствии в письмах к брату Василию он признается, что сожалеет о времени, проведенном в ней, давшем "осадок тоски” на его душу, надломившим "без того на крепкое здоровье”. Вольнолюбивый юноша нарушал своей "шумностью” представление о лице "духовного сана”, и это осложнило его пребывание в семинарии: по свидетельству его товарища и родственника В. И. Аскоченского, Андрей Порфирьевич был "на худом счету у начальства”. Причины такого положения разъясняет М. Ф. Де-Пуле: "Он не мог мириться с существовавшими в семинарии учебно-воспитательными порядками, не мог не протестовать против них; не мог он, как сын бедного священника, как образованный пролетарий, - относиться спокойно и благодушно и к другим общественным порядкам”.
     По сути, 1831 годом оканчиваются для исследователей не только самые "богатые” фактами страницы жизни А. П. Серебрянского, но и творческий и личностный успех его. Желание найти себя, вырваться из мелкого провинциального быта в большой столичный мир не принесло нашему земляку удачи.
     Уволенный из семинарии на филологическое отделение Московского университета, он по болезни там не обучался и годом позже, как пишет В. Г. Белинский, "избрал себе поприще врача, чтобы не отчаиваться в будущем, по крайней мере, в куске хлеба, и поступил в Московскую медико-хирургическую академию”. В 1832-1833 и 1834-1836 годах Андрей Серебрянский учится в академии с перерывом, обусловленным как расстройством здоровья, так и вероятным участием в студенческих беспорядках, за которые, по мнению Г. Дорохова, изучившего на основании архивных данных тот период жизни поэта, перед ним "закрылись двери в училищные места и грозило судебное преследование”, но, вновь зачисленный на курс, показывает "превосходные успехи” и "благонравие”.
      Современники отмечали в Андрее Серебрянском с годами усиливавшиеся скептицизм и пессимизм.
     В это время его сопровождает ряд потерь - взятие в рекруты старшего брата, уход из жизни любимого учителя П. И. Ставрова (1833), смерть отца, возлюбленной (все печальные события отразила его поэзия). Бедой оборачивается для него как для творческой натуры сознание несбыточности надежд: в столице он не находит применения своему таланту, понимает тщетность усилий побороть нужду и выбиться в люди; попытки осуществить задуманное наталкиваются на неодолимые препятствия, сопряженные с бедностью и болезнями. И. Серебрянский, отличавшийся нервностью, повышенной впечатлительностью, не имевший, подобно Кольцову, жизненной стойкости и духовного оптимизма, отдался воле судьбы: топил тоску в вине, страдал, разочаровывался. Сожалением о своем шаге в поисках лучшей доли наполнены строки стихотворения "Тоска по отчизне”:

              Потек за счастьем я и, ах, не в пору, вижу,
               Что все добро в объятьях дорогих.

     Небольшой пласт лирического наследия (так называемая "тетрадь № 6”), датированный примерно 1830-1834 годами, позволяет выявить в этой энергичной личности острое ощущение трагедийности бытия, усиливавшееся с годами.
     Элегия-пролог "Цветы”, открывающая тетрадь Андрея Серебрянского, - грустный привет оставленным на родине друзьям, которым посвящает автор свой "поэтический букет”:

              Друзья, друзья мои! Вы кто теперь, вы где?
               Любите мой букет, чтоб взоры не стыдились,
               Что песни грусти не годились
               Поэта нищего нигде!..

     Стихотворения А. П. Серебрянского, равно как и его жизнь, в полной мере отразили основной романтический конфликт между мечтою и действительностью. Показательны строки одной из элегий поэта:

               Счастлив, кто верит здесь мечтам,
               Кто улыбается надежде,
               Мне изменило все, и снам
               Добра не верю я, как прежде.

     Анализ поэтических произведений А. П. Серебрянского показывает их соотносимость с творчеством его современников - причем не только по кругу проблем, но и по уровню художественного воплощения реальности. Поставленные в контекст литературы его эпохи, они обнаруживают свои интересные грани. Важным оказывается то, что Андрей Серебрянский вовсе не "подражательный поэт”, а провинциальный художник с несомненным дарованием, по замечанию В. Г. Белинского, "человек глубокого ума и тонкого художественного чутья”, который создавал произведения сентиментальные и даже романтические там, где еще доминировал архаичный классицизм.
     Лирический пафос Серебрянского близок пафосу "созерцательного романтизма” В. А. Жуковского, в поэзии которого также переплетаются четы трех поэтик - классицистической, сентиментальной и романтической, а глубокая печаль роднит музу Серебрянского с лермонтовской.
     Среди 32 его "пьес” преобладают элегии - "Арфа”, "Она”, "Без нужды сорванные цветы”, "Могила прекрасной”, "В память сельских ночей” и др.; есть песни-романсы - "Вино”, "Напрасная слеза”, "Жил и я...”, "Ты замлейся, день веселый...”, "Грусть-злодейка” и созданные в духе народных лирических песен "Поля, поля мои родные...”, "К лучине”, "К тучам понизового небосклона”; несколько стихотворений классицистического жанра (псалмы и дума).
     Темы и мотивы большинства стихотворений Андрея Серебрянского традиционны для романтико-сентиментальной поэзии начала ХIХ века.
     Перевес "сентиментального начала”, в лирике, "кладбищенские мотивы”, "любовь к собственным слезам”, воздыхания, тяготение к природе и простоте жизни, религиозно-идеалистические чувства (обнаруженные, например, в элегиях "Могила прекрасной”, "К другу. На смерть незаменимого”, "Трава с могилы П. И. Ст-ва”, "Воин-горе”, "Тоска по отчизне”) сближают его поэзию с произведениями художников-сентименталистов Н. М. Карамзина и В. А. Жуковского.
     Трагизм переживаемого, разочарование в жизни и людях, одиночество ("Цветы”, "Грозе”, "Вино”, "Жил и я...” и др.), любовная драма ("Без нужды сорванные цветы”), элементы героики ("Искра славы”, "Прощание с сестрой”), темы тоски и печали ("Арфа”, "Тяжелый час”, "Грусть-злодейка”), рока (баллада "Алий, несчастный певец”), тема возлюбленной ("Она”, "Могила прекрасной”), поэта и поэзии ("Музыка, или Эхо октав на русские октавы”), пейзажная лирика, поэзия ночи и сумерек ("К другу...”, "В память сельских ночей”) отдают дань романтическому искусству.
     Заметно тяготение А. П. Серебрянского к народной поэтике, которая создает не только образно-композиционный строй его песен, но и является составной частью элегий: поэт широко использует образно-психологические параллели, эпитеты, метафоры, свойственные фольклору.
Несмотря на взаимопроникновение поэтик, мы можем выявить три главные особенности лирики Андрея Серебрянского, присущие романтическому сознанью, - исповедальность, музыкальность, трагедийный пафос.
     Лейтмотивом поэтического творчества художника является тема "горькой жизни земной” вследствие несовершенства "черного, как ночи даль”, мира (песня "Ты замлейся, день веселый”), хотя вроде бы взор поэта обращен не на крупные социально-исторические проблемы, а на конкретно-бытовые, важные для него и его близких.
     Определения, данные В. Г. Белинским для романтика В. А. Жуковского, оказываются применимы и к поэзии А. П. Серебрянского, душу которой также составляют "страдания и скорбь, найденные на дне своего растерзанного сердца”, и которая также была "в тесной связи с его жизнью и лучшей его биографией”.
     В 1836 году Андрей Порфирьевич переводится в Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию, показывает хорошую успеваемость, переходит на последний курс. Но еще большая стесненность в средствах и частое пребывание в клиниках вынуждают прекратить учебу: "по крайнему истощению сил от долговременной болезни я уж не смею и думать о продолжении своих медицинских занятий, тем более о благополучном их окончании”, - говорится в прошении об увольнении (январь 1838 года). Тоска одиночества, материальная недостаточность, слякотный, нездоровый петербургский климат... сколько энергичных, талантливых молодых людей с большими замыслами, уроженцев благодатного юга России погубил призрачный, холодный, равнодушный Петербург! А. Куприн впоследствии напишет о таких судьбах в повести "Черный туман”. Весной 1838 года А. П. Серебрянский окончательно увольняется из академии с загубленным здоровьем и погибшими мечтами. На деньги Кольцова он добирается до дома, где спустя четыре месяца умирает от чахотки.
     А. В. Кольцов тяжело переживает потерю друга: он часто пишет В. Г. Белинскому о "мучительных состояниях”, связанных с невосполнимостью утраты: "Сребрянский умер. Да, лишился я человека, которого любил столько лет душою и которого потерю горько оплакиваю(...). Много желаний не сбылось, много надежд не исполнилось (...). Прекрасный мир души прекрасной, не высказавшись, сокрылся навсегда. Да, внешние обстоятельства нашей жизни иногда могут подавить и великую душу человека, если они беспрерывно тяготят ее, и когда противу них защиты нет (...). Земной благодати и капли не сошло в его жизнь; нужда и горе сокрушили тело страдальца(...)” (Письмо от 7 октября 1838 года).
     За несколько месяцев до кончины А. П. Серебрянского было опубликовано самое позднее его произведение - статья "Мысли о музыке”. В ней изложены поэтико-философские и музыкально-эстетические взгляды автора на природу музыки как на особую форму отражения действительности, раскрыта специфика музыкальных образов. Появление размышлений такого рода не случайно для Серебрянского как для поэта-барда, песенника. "Музыкальная” тема является продолжением темы поэзии в его лирике: так, в стихотворении "Музыка, или Эхо октав на русские октавы” уже затронуты некоторые образы ("гений-музыкант”, носящийся "душой своей вне мира”) и аспекты будущей статьи ("Поэзия бедна в зажатом чтеньи, Ей звуки - жизнь, ей звуки - упоенье”). Забота Серебрянского о музыкальности стиха характерна для него и как для художника с романтическим видением, и как для романтика по натуре вообще, ведь эмоциональная стихия музыки более других искусств способна вознести "к иным мирам” человека мечтательного, ищущего, не удовлетворенного действительностью.
     Высокий уровень статьи отмечен многими русскими композиторами и общественными деятелями того времени. В. Г. Белинский находил ее весьма редкой и для "европейских, не только русских журналов”. С. Т. Аксакова она также "поразила своим достоинством”.
     Положения "Мыслей о музыке” привлекли внимание и в ХХ веке. Известный музыковед Ю. Кремлев назвал эту работу "замечательным явлением русской музыкальной эстетики первой половины ХIХ в.”. Воронежские исследователи В. А. Тонков и Ю. В. Воронцов писали: "Статья Серебрянского - не только важнейший памятник русской классической музыкальной эстетики, но и в полном смысле слова высокохудожественное литературное произведение... Поэтический дар автора ощущается в самом образном строе повествования”.
     В работе А. П. Серебрянского действительно необычайно живописно, вдохновенно и стилистически совершенно дано понимание музыки, мира и человека как взаимосвязанных и родственных частей. Рассуждения провинциального художника - передовые для своего времени – совпали во многом с пониманием музыки и ее назначения другими романтиками. Так, в его статье нашла отражение концепция "панмузыкальности”, изложенная в немецкой эстетике, - согласно ей, внутренняя музыка звучит в любом явлении природы и человеческой жизни: "Безмолвные краски, создание резца, океан вод, океан человечества, все – от текущих по своим путям светил до полевой травы, - все это музыка, все ее овеществленное слово”, - находим у Серебрянского. Как и философы-романтики, Серебрянский считал музыку "идеальным языком природы”, "гармоничным выражением бытия”, "языком души и сердца”. "В звуках, - читаем в статье, - мы слышим преимущественно историю человеческого сердца... Звуки приятной мелодии, звуки торжества, уныния, тоски - все это повторение того, что условливает явление человеческой улыбки, светлого взора, кипения страстей, слезы и тяжких дум. Музыка - мятежная душа наша”. Рассуждая о "сродстве” человека с природою, автор останавливается и на вопросе "заимствования” через "искусство подражания природе”: "Мы невольно вслушиваемся в шум ветра, задумываемся пли плеске волн; нам кажется, что это вопль и плач, что и у природы есть также пора грусти и пора радости... В человеке те же черты, те же силы духовные и недуховные, какие видим в целой природе, включая и свою личность в общую сферу бытия”.
     Как правильно подметили В. А. Тонков и Ю. В. Воронцов, "Серебрянский раскрыл специфику музыкальных образов, достаточно точно изложил психологический закон ассоциаций <...> и впервые в музыкальной эстетике метко сформулировал положение о социальной обусловленности музыки”. Автором объясняется и принцип составления аккордов "из бесчисленного множества струн мира”, объединяемых в созвучии "по признаку их средства - как между предметами, мыслями и деяниями”. Разделяя понимание музыки как идейно-значимого, глубоко содержательного и действенного искусства, он призывает музыкантов учиться "чувствовать, слышать, изучать язык природы, воспринимать впечатления в глубину души, чтобы дать своим созданиям жизнь многообразную, многообъемлющую, всемирную”.
     Cтатья А. П. Серебрянского примечательна тем, что обнаруживает не только поэтическое мышление ее создателя, но и его, по словам Н. Н. Скатова, "с годами все более формировавшийся ум ученого, теоретика, философа, критика”. Догадки и прозрения Серебрянского, его взгляд на искусство и высокое назначение художника - быть проводником и проповедником идеала Истины и Красоты - всегда современны и актуальны.
     Жизненный путь и литературное наследие А. П. Серебрянского открывают перед нами интересную и драматическую личность творчески одаренного молодого человека, которому по тогдашним общественным понятиям не предопределялось доли лучшей, чем быть, как и его отец, священником с бедным приходом в каком-нибудь из сел. Но, ощутив в себе силы таланта и желание поиска своего пути, он не смирился с действительностью и предпринял попытки вырваться из провинциального мелкого быта, положа жизнь за свои мечты.
     Вдохновенный пламень этой личности, "натуры сильной и широкой”, "одаренной от природы счастливыми способностями и прекрасным сердцем” (В. Г. Белинский) явился путеводным для А. В. Кольцова, духовно подпитал И. С. Никитина и в ХХ веке озарил начало песенного творчества Б. Ш. Окуджавы: по его признанию, первая песня ("Неистов и упрям, гори, огонь, гори...”), написанная им на первом курсе университета в 1946 году, была задумана как студенческая и навеяна грустным романсом "Быстры, как волны, дни нашей жизни...”. Этот студенческий гимн Серебрянского, воспринятый широкими слоями населения, перешагнул в жанр городского романса и, обрастая вариантами, приобрел статус песни народной, застольной, действительно популярной и любимой: так, это произведение не просто "упоминается” в художественной литературе ХIХ-ХХ веков у ряда авторов, а исполняется вдохновенно, являясь важным сюжетообразующим звеном, передает атмосферу и дух времени, героев и сблизивших их обстоятельств - у М. Горького ("Фома Гордеев”, 1897-1902), А. Куприна ("Поединок”, 1905), И. Ильфа и Е. Петрова ("Золотой теленок”, 1932), и даже в зарубежной литературе - в романе писательницы русскоязычного происхождения Айн Рэнд ("Несломленная”, 1936; "Подъем”, 1994, NN 7-8, 12).
     Вглядываясь в тайну Андрея Серебрянского, нельзя не признать вторжения в его судьбу враждебной "длани рока” - и в самом деле, рок надломил поэта духовно и физически, заставил смолкнуть его лиру, а позднее постарался и вовсе стереть имя из памяти людей.
     Лирика А. П. Серебрянского позволяет воссоздать его духовный и поэтический облик, определить круг решаемых им тем и вопросов. Уцелевшие произведения убедительно доказывают, что в этого художника было вложено больше, чем он успел поделиться с миром.

Село Козловка, Бобровского уезда ,Воронежской губернии.
Родина А.П.Серебрянского

Духовная семинария, где учился Серебрянский.

Ода «Бессмертие

А.В.Кольцов

Маслюковы

     Их знали в столице страны, но до сих пор никто не знает на малой родине - в Бутурлиновке. А если и появлялась их фамилия в центральной прессе, то бутурлиновцы не ведали, что это их земляки.

     На улице 9 января, что в центре Бутурлиновки, стоит красивый одноэтажный дом с нарядным декором фасада в русском стиле. Этот дом знают все бутурлиновцы. Много лет здесь размещался роддом, а последние двадцать лет тут находится районный краеведческий музей.

Редко кто равнодушно пройдет мимо здания, не полюбовавшись творением рук человеческих. Дом является памятником архитектуры конца 19 века. Многих бутурлиновцев, да и приезжих гостей, интересовали вопросы: кому принадлежал дом раньше, какова судьба его владельцев и их детей? К сожалению, в Бутурлиновке почти никто не знает ответа на эти вопросы. Этой публикацией мы постараемся ликвидировать еще одно белое пятно в истории нашего края.

     Вопрос о судьбе владельцев дома меня тоже интересовал давно. И мои поиски увенчались успехом. Весной 1998 года я встретился в Бутурлиновке с младшим сыном владельца дома Владимиром Николаевичем Маслюковым, который проживает в Риге. Я был несказанно рад этой встрече, тем более что он очень хороший человек. Среднего роста, сухощавый, взгляд светлых глаз простой и открытый. Он вежливый и культурный, общителен. С ним приятно вести разговор на разные темы.

     Рассказывая о своей семье, Владимир Николаевич часто выделял своего старшего брата Николая Николаевича и, как бы для подтверждения справедливости сказанного, показывал документы, газеты и журналы, где писали о нем. И действительно им можно гордиться. Вот только на малой родине не только их подвиги, но сами имена неизвестны.

     Отец братьев Маслюковых, владелец упомянутого дома, Николай Алексеевич Маслюков, родился в Бутурлиновке в 1870 году в бедной семье. У его родителей не было даже средств на учебу сына. Помог один добрый местный священник. Зная природный ум мальчика, его прекрасную память и любовь к математике, священник оказал материальную помощь, чтобы он окончил церковно-приходскую школу.

     Повзрослев, Николай Алексеевич женился на девушке из состоятельного семейства Дыблиных. Приданое было настолько богато, что этих средств хватило на то, чтобы построить прекрасный дом на улице Панская (ныне 9 января).

     Как человек сметливый и предприимчивый, Николай Алексеевич завел свое дело. Вскоре его узнали в слободе как видного лесоторговца. Многие старожилы до сих пор помнят, как на просторном дворе Маслюковых, где имелись необходимые хозяйственные постройки, на солнце сушились огромные штабеля досок. После обработки и доведения их до товарного вида лесоматериал продавали местному населению.

     Лес - кругляк по железной дороге поступал в Бутурлиновку на станцию, отсюда его на лошадях возили на подворье Маслюкова. Здесь лес распиливали и сушили. Были у Николая Алексеевича, конечно, и наемные работники, не более десяти человек. Они занимались перевозкой леса и его обработкой. Много работал и сам хозяин. Дело у Николая Алексеевича шло хорошо. Продукция пользовалась большим спросом, тем более что хозяин строго следил за качеством. Накапливался капитал. В 1916 году у Маслюковых родился сын Николай.

     Вскоре грянула Октябрьская революция, а потом и связанные с ней печальные события в жизни страны и судьбах отдельных людей Богатых людей стали именовать кулаками, эксплуататорами, а то и врагами народа. Под каток сталинских репрессий попал и Николай Алексеевич Маслюков. В конце 20-х годов у его семьи конфисковали большой новый дом, в котором и пожить долго не пришлось, два сарая, лесопильню, телеги, лошадей. Самого Николая Алексеевича сослали в лагерь Архангельской области на лесоповал. К этому времени у него от туберкулеза умерла первая жена. Он женился на Ольге Владимировне, 1892 года рождения, которая жила на улице Широкая в Бутурлиновке (ныне улица Ленина). Ее родители были башмачниками. В 1926 году у них появился сын Владимир. После ссылки Николая Алексеевича его семью пустили по миру. Ольга Владимировна, оставшись без средств к существованию, с клеймом репрессированных уехала с двумя детьми в Ростов к родственникам. Жили тут холодно и голодно. Беспросветная нужда преследовала их на каждом шагу. Помощи ждать было неоткуда. И все-таки она пришла в чисто моральном плане. Главу семейства, как безнадежно больного и негодного для лесоповала, выпустили из лагеря. Николай Алексеевич нашел свою семью в Ростове и увез на Ставрополье, где жил его брат. Вскоре отец умер. Это было в 1936 году. Мать с детьми уехала в Воронеж, где купила маленькую комнатушку. Старший сын Николай в 1937 году поступил учиться в Батайское летное училище, потому что небо с самого детства манило его к себе.

     Великая Отечественная война застала Николая в Белоруссии, а Владимира и его мать в Воронеже. Не раз попадали под бомбежку. Однажды бомба разорвалась прямо у их дома, и Владимир получил осколочное ранение в ногу. Он оказался в лапах фашистов. Вместе с другими воронежцами его отправили на работу в Германию. Здесь он оказался в концлагере. С самого начала пребывания тут его не покидала мысль о побеге. Однажды вместе с одним поляком Владимиру удалось бежать.

У самой линии фронта Владимир оказался в руках советского «Смерша» (военная контр - разведка). Долго и скрупулезно проверяли его, не шпион ли он. После проверки Владимира отправили в действующие войска. В качестве минометчика Владимир Николае­вич Маслюков прошел суровыми дорогами войны. Долгожданную победу он встретил в Праге.

     После войны Владимир Николаевич успешно окончил Рижский политехнический институт и стал специалистом по радиотехнике. Он любил свою профессию, постоянно интересовался новинками, разбирался в тонкостях радиотехники. Работая на одном из Рижских радиозаводов, считался высококлассным инженером. Поэтому не случайно, когда потребовались опытные специалисты в Москву, в Кремлевский ГОН (гараж особого назначения), выбор пал на Владимира Николаевича Маслюкова. Задача здесь заключалась в том, чтобы оборудовать правительственные автомобили радиоаппара­турой, следить за ее эксплуатацией. Бывало, высокопоставленные деятели государства приглашали Владимира Николаевича домой, чтобы отремонтировать различную радиотехнику. Таким образом, ему довелось побывать на квартирах Н. С. Хрущева, А. И. Микояна, маршала Р. Я. Малиновского, министра электростанций и многих других государственных деятелей.

     Хорошие деловые отношения на этой почве завязались у него с дочерью Сталина Светланой. Уже после, когда он не работал в ГОНе, переписывался с ней по той же теле-радиотехнике.

     Владимир Николаевич - любознательный и неравнодушный к окружающему человек. Уйдя на пенсию, не стал сидеть сложа руки. В качестве переводчика (он свободно владеет немецким) в составе студенческих туристических групп объехал он чуть не всю Европу. Побывал в Германии, Франции, Польше, Италии, Испании, Швеции, Швейцарии и других странах. Где бы ни довелось ему бывать, он всегда интересовался, как живут там русские люди, что они думают о России и Советском Союзе.

     Владимир Николаевич вместе со своей женой вырастил и вос­питал сына и дочь, дал им высшее образование. У них растут внуки. В отличие от их деда они прекрасно владеют латышским языком. Ведь это их родина.

     Еще более яркая биография у Николая Николаевича Маслюкова. Он всю свою жизнь посвятил авиации. Особенно отличился в годы Великой Отечественной войны. Он был на ней с первого и до последнего часа. Днем и ночью летал он в тыл врага, вывозил раненых советских бойцов, вел разведку, доставлял грузы партизанским отрядам. Летал он на всю глубину вражеского тыла, применяя свою особую тактику пилотирования.

     После того, как Николай Николаевич, проявив мужество и героизм, вывез из вражеского тыла экипажи Радугина и Таран, он был награжден орденом Красной звезды. Это случилось летом 1943 года, а в 1944 году за героизм его наградили еще двумя такими же орденами. Третий орден Красной звезды Николай Николаевич получил за то, что успешно перевез через линию фронта важного немецкого генерала, работавшего в ставке Гитлера, захваченного партизанами. Этот орден нашему земляку вручил сам Сталин. Много сложных и ответственных полетов довелось совершить опытному пилоту в Болгарию, Польшу, Чехословакию, другие страны, выполняя боевые приказы командования. За время Великой Отечественной войны Николай Николаевич Маслюков совершил 268 боевых вылетов, из них 110 - в глубокий тыл врага и 60 - с посадкой за линией фронта.

     Николай Николаевич и в мирное время проявил себя с лучшей стороны и как большой профессионал, и как патриот своей Родины. С 1962 года наш земляк работал старшим пилотом-инспектором в Московском транспортном авиационном управлении, потом заместителем начальника этого управления. О его профессиональных и чисто человеческих качествах не раз писали в столичных газетах и журналах. В их числе журнал «Гражданская авиация». Николаю Николаевичу и в мирное время поручали выполнять самые важные и ответственные задания. Например, он проводил эксплуатационные испытания новых самолетов, среди которых был ТУ -134, обучил летному делу огромное количество специалистов. Его воспитанником был и министр гражданской авиации СССР Б. П. Бугаев.(70х годов).

     О высоком мастерстве нашего земляка говорит и такой факт. Воздушный парад в Домодедово, посвященный 50-летию Октябрьской революции, открывал экипаж Николая Николаевича Маслюкова. Такой великой чести удостаивались лучшие из лучших. И еще один примечательный факт более раннего послевоенного периода трудовой биографии земляка. Одно время Николай Николаевич был личным пилотом министра обороны, маршала Советского Союза Н. А. Булганина. С ним он в качестве пилота летал во многие страны мира. Перед тем, как приняли его на работу, Николай Николаевич, как человек честный, откровенно признался министру, что он - сын репрессированного отца, при этом земляк сильно волновался, как тот посмотрит на это. Булганин на удивление спокойно отреагировал на такое признание.

- Меня это не интересует, - сказал он. - Главное, чтобы ты хорошо знал свое дело.

Видимо, знал маршал, сколько безвинно осужденных людей томилось в лагерях, к тому же была установка вождя: сын за отца не отвечает.

     Откровенно говоря, работа Николая Николаевича с таким известным человеком и младшему брату Владимиру открыла дорогу в престижный кремлевский ГОН, так как чиновники поначалу недоверчиво смотрели на него по той же самой причине.

     А вот что писала газета «Воздушный рейс» в 1967 году: «О Нико­лае Николаевиче Маслюкове - пилоте-инспекторе Московского транспортного управления - много говорить незачем. Его знают все. И чуть ли не все летчики нашего управления, если можно так выразиться, прошли через его руки. Одни еще в довоенное время получили от него путевку в небо, другие в войну на его примере постигали, что такое мужество и истинный патриотизм, третьи сейчас совершенствуют свое мастерство под его руководством».

Последняя прижизненная публикация о Николае Николаевиче помещена в журнале «Гражданская авиация» за 1994 год. В ней рассказывается в основном о боевых подвигах нашего земляка, о том, что он награжден девятью орденами, в том числе орденами «Партизан Великой Отечественной войны» 1 и 2 степени, многими медалями и Почетными грамотами. Он - заслуженный пилот СССР.

     К этому следует добавить, что Николай Николаевич не раз представлялся к званию Герой Советского Союза, но когда высокие чиновники узнавали, что его отец был репрессирован, ходатайства тут же отклоняли. И если дети за отцов не отвечали, то тень от репрессий лежала на них всю жизнь, но от этого их авторитет среди коллег не стал ниже.

     Несмотря на обиду, причиненную советской властью, Николай Николаевич, как и его брат, никогда плохо не говорил о своей Родине, ее народе. Напротив, он очень сожалел, что развалился Советский Союз. В журнале «Гражданская авиация» он с грустью писал: «После октябрьских событий в Москве (имеется ввиду 1993 год) мне каждую ночь снятся танки. Снится Прохоровка. Ведь мне и моим фронтовым друзьям довелось участвовать и в прорыве блокады Ленинграда, и разгроме немецких войск под Москвой, и в битве на Волге. Но чаще всего снится Курская дуга, поле боя под Прохоровкой. Для многих сверстников это поле - все равно, что Куликово или Бородинское».

     Вот такие ассоциации вызвал у него штурм Белого дома танками в Москве в октябре 1993 года. Сердце фронтовика, патриота, честного гражданина болело за судьбу Родины, которую он героически защищал от фашистов.

Николай Николаевич Маслюков скончался 17 июля 1994 года. Похоронен в Москве, где прожил долгие годы.

Дело нашего славного земляка продолжают его многочисленные ученики, которым он дал крылья для полета. Они бороздят сейчас по бесконечным просторам воздушного океана.

     Его младший брат Владимир Николаевич свято хранит память о нем. Бережет фотографии, газеты и журналы, документы. Николай Николаевич всегда был для него примером во всем. У них созвучны мысли по поводу ликвидации Советского Союза: С болью в сердце рассказывал он мне, как в Испании встретил русского человека, давно проживающего там, и тот бросил ему горький упрек:

- Что же вы развалили такую могучую страну, как Советский Союз. С ним считались во всем мире. Для многих стран он был авторите­том. Мы гордились им!

Владимир Николаевич ничего не мог ему возразить, потому что после парада суверенитетов на себе испытал притеснения русскоязычного населения в Латвии.

- Тяжело там жить, - признался он. - Для русских порой просто невыносимо бывает. Если бы вернули наш дом, уехал бы я на свою родину и стал доживать свой век в Бутурлиновке.

     Когда Владимир Николаевич в свой последний приезд ходил по комнатам краеведческого музея (то есть своего родного дома), то глаза влажнели от трогательных воспоминаний прошлого. После этого я пошел проводить его на автостанцию. Он должен был ехать в Воронеж, а затем на Ригу. Когда закончилась посадка в автобус, Владимир Николаевич порывисто обнял меня и взволнованно про­говорил:

- Мне кажется, в последний раз смотрю на Бутурлиновку.

Он сел в автобус, прильнул к окну, в его светлых глазах стояли...слезы. Он долго махал мне рукой, пока автобус не скрылся за поворотом улицы.

     Мне самому стало грустно от расставания с таким добрым, сердечным человеком. Несмотря ни на что, братья Маслюковы до конца остались настоящими патриотами Родины.

Адрес публикации: https://www.prodlenka.org/metodicheskie-razrabotki/363578-znamenitye-zemljaki-g-buturlinovka